Поиск на нашем сайте
Google

Найти животное:
  Новости
  Художники
  Галереи
  Статьи
  Форум
  Контакты
  О проекте
  Наши друзья

Новая картина

 
Вход для художников

логин:

пароль:


(восстановить пароль)

Rambler's Top100
Зооклуб - сервер о животных

Rambler's Top100
Портал обо всем, что бегает, летает и прыгает Животные : домашние и не очень, все о животных, энциклопедия домашних животных. Кошки, собаки, рыбки, лошади, птицы, рептилии, зооправо, зооприколы, зоотовары, зоовыставки, рефераты по биологии, зоологии, экологии, ссылки.
Питомник «Magic Smile» Питомник бернских зенненхундов Из Большого Дома
|  Статьи - Наши любимцы - Рассказы о собаках  |
Памяти моей первой собаки.


Собаку я просила постоянно. Но до того счастливого момента, когда у меня появилась первая лисичка-дворняжка, в нашем доме были рыбки, за которыми ухаживали папа и старшие сестры. Помню, огромный аквариум, мне было года 4-5, а аквариум был, кроме того, что на 200 литров, так для меня он казался целым океаном. Всегда вычищенный, с красивыми водорослями, а какие рыбки в нем плавали!
Потом дядя подарил мне цыпленка. Он принес мне его прямо в детский сад. Как же я переживала за него, когда пришлось его оставить в шкафчике на те несколько часов «тихого часа». Какой уж там был сон! А в то время у нас уже жил кот – Мурзик. С папой кот так и не нашел взаимопонимания, а выражалось это тем, что кот регулярно гадил в папины кеды, в которых каждое утро мой отец делал утреннюю пробежку. И вот представьте, только ногу опускаешь в кед, а там уже лужа. Естественно второй кед летел в кота. Так продолжалось довольно долго, но после того как Мурзик спрыгнул ночью со шкафа на лицо спящему хозяину, сами догадываетесь, какой приговор ждал кота. Мои сестры плакали и умоляли оставить «сибиряшку», они его очень любили, но папа категорически запретил оставлять его у нас, Мурзика отдали другим людям. Скажу честно, меня расставание с Мурзиком не очень расстроило, я ведь хотела собаку.
Так вот пока еще Мурзик жил у нас в доме появился новый питомец – цыпленок. Конечно поначалу мы не пускали кота к цыпленку, громче всех «Не надо!» кричала я. Мне почему-то сразу представлялась сцена жестокой расправы безжалостного кота над беззащитным цыпленком! Но мне пообещали, что познакомят Мурзика и цыпленка под строгим присмотром всех членов семьи, и, тогда с моим пушистиком ничего не случится.
И вот собрались мы все на кухне, моя старшая сестра взяла цыпку на руки, и стали звать Мурзика. Кот прибежал сразу, слегка удивился количеству смотревших на него глаз, но вида не подал. Я волновалась, но мне было интересно, как все пройдет. Медленно поднося ладони к коту, на которых сидел цыпленок, все, затаив дыхание, думали «Что же будет?»
И тут произошло то, чего никто не мог предположить! Мурзик, взирая абсолютно равнодушным взглядом на это пушистое нечто, получил, прямо в глаз, клювом от этого желторотого комка перьев! Такого не ожидал никто, а в первую очередь бедняга кот.
Но Мурзику цыпка понравился, они вместе ходили по квартире, даже как-то играли, но что самое умилительное – цыпка спал на коте, который, скрутившись кольцом, спал на кровати у мамы. Еще не один раз Мурзик получал клювом то в нос, то в глаз, но никогда он не тронул маленького желтого задиру. В последствии, цыпку отдали в частный сектор, а Мурзик нашел новых хозяев. В нашем доме опять стало скучно.
Долго у нас не было питомцев. Но за это время я не упускала шанса общения с так сильно
обожаемыми мною собаками. На соседней станции авторемонта нам разрешали играть с местными собаками-охранниками, а потом и вовсе брать с собой гулять в лес. Дворняжка Чапа и овчарка Дина были нашими подопечными долго. Была у нас и Кики (сокращённо от Кикимора), и Дик – сын Дины и кавказская овчарка Линда (кстати, это была очень породистая собака) и много других.
Весной 1988 года я уже не смогла больше терпеть отсутствия своей собаки и уговорила родителей купить мне хотя бы маленькую-маленькую собачку. Как раз в то время на работе у мамы одна женщина ждала щенков-пекинесиков от своей питомицы, и мне по всеобщему договору оставалось ждать своего маленького огромного счастья. В июле этого же года мы с мамой отправились в ближайший лес в Степянку, погулять и ягод пособирать (тогда их там было много). На поляне в лесу, куда мы пришли, стояла телега, в ней цыганёнок играл с белой собачкой, а отец мальчика собирал рядом траву. Пока мама собирала ягоды, я неотрывно и с замиранием сердца смотрела на двоих счастливых резвящихся детей. Цыган закончил собирать траву, сел в телегу и весело «гакнул» лошадке, а мальчик поставил собачку на землю и сел рядом с отцом. Белый щенок остался стоять на поляне, глядя, как телега медленно удаляется. Я была в недоумении – ведь они не взяли свою собаку! Когда телега поравнялась с нами я с тревогой и возмущением закричала им: «Вы же забыли свою собаку!». «Да это не наша, она тут сама по себе гуляла» - ответил кареглазый старший. Я была в смятении – как не их, как сама по себе? В общем, вечером на пороге нашей квартиры появились трое: мама, я и белый щенок. «Что это за чудовище!?» - был первый вопрос моей сестры. Ну а папа, хотя и был предварительно накормлен и приведен в нужную кондицию был неумолим. Его «приговор» был краток: «Что бы завтра собаки не было!».
Тёпа прожила у нас восемь лет. Более милой, доброй, умной и неприхотливой собаки я не встречала. Она стала папиной любимицей.
Можно сказать, что тогда-то и начался мой первый опыт общения со СВОЕЙ собакой. Тепа была очень умная собачка. На каждый праздник, который проходил у нас в семье, мы с Тепой готовили цирковую программу. Что только ни вытворяла моя умничка! И ползала, и кувыркалась, и прыгала в обруч и с тумбы на тумбу (эту функцию выполняли табуретки, которые при прыжке очень не стойко держались, представляю, какого страха натерпелась моя бедняжка) и танцевала на задних лапах, и мячик на лбу держала, а потом по команде его ловила. Она была очень ласковая и любила всех одинаково сильно. Но радостнее всех всегда встречала
папу, на ее морде просто необыкновенно светилась улыбка. Папа тоже очень привязался к ней и был очень щедр на похвалу и вафли, от которых Тепа была просто без ума. А еще она обожала ездить в машине. Однажды мы собрались к нашим родственникам в Ярославль на своей машине. Путь не близкий. Готовились основательно, но как- то даже и не сообразили, что собака, всего пару раз до того бывавшая в маленьких автомобильных путешествиях может не выдержать такого огромного пути. Но видимо не зря говорят, что самые приспособленные, самые выносливые и неприхотливые собаки - это дворняги. Ни разу за все время пути, а потом и обратно у нас не было проблем с нашей малышкой. И в последствии, меня очень сильно удивили книги, в которых было написано, что собаку нужно очень терпеливо и по немного приучать к поездкам в автомобиле.
А однажды был очень смешной случай. Сидим мы в кухне (я, мама и папа) и тут приходит наша Тепуша. Папа пристально, несколько минут, не отрываясь, рассматривает собаку, а потом вдруг спрашивает:
«Она что, брюхатая что ли? » Мы с мамой давай отнекиваться, мол, да не может быть, да когда она могла успеть и т.д. И представляете, на следующий день, а это был мой день рождения, она родила маленького, черненького, кудрявенького как ягненок, одного единственного щеночка. Было сразу видно, что папа этого детенка не иначе как пудель. Мы так и назвали малыша – Пудик. Ой, это был чудесный щенок, красивенький и весь в кудряшечки. Папе он на столько понравился, что ему даже разрешалось спать на диване,когда в тоже время Тёпе неразрешалось этого делать. Но, к сожалению, мы не могли оставить себе еще одну собаку и через три месяца на рынке отдали Пудьку какой-то бабушке с внучкой, и мне очень-очень хочется верить, что Пуденька попал в добрые и заботливые руки. Это было очень давно, и наверняка Пудика уже давно нет, но память о нем хранит мои самые лучшие моменты детства.
Потом у Тепы еще были щенки, от местного «красавца», но они были откровенно страшненькие и совсем мне не запомнились, кроме одного. Его звали Баксик. Он был похож на щенка питбульчика, сухопарый, тигрового окраса. Его мы отдали в частный сектор, где он очень хорошо был принят новыми хозяевами и в благодарность очень честно и добросовестно охранял двор. Мы довольно часто созванивались и всегда о Баксике были только самые хорошие отзывы. Но, как это часто бывает, хорошие собаки попадают в трагические ситуации. Однажды Баксик выскочил со двора на дорогу и угодил под машину. Ну вот сколько по деревне ездит машин, а тем более в начале 90-х? И надо же было Баксу именно в этот момент выскочить на дорогу. Хозяева собаки ужасно переживали гибель такого прекрасного друга и помощника. Прошло время. Я все также увлекалась собаками и всем, что с ними связано. Потом я окончила школу и поступила в училище в другом городе. Я скучала по своей «лисичке». Даже пыталась отвлечься и
завела пару канареек, сначала увлекало, но потом я стала понимать, что это не мое. Меня по-прежнему влекли собаки.
Через полтора года моего отсутствия, случилось ужасное, Тепуши не стало. Это случилось 6 февраля 1996г. Она «сгорела» за три дня. Я до сих пор не знаю, что же с ней произошло. Я была в шоке, неделю плакала навзрыд по ночам и не могла ходить на занятия. Отец был очень подавлен, он так полюбил нашу собаку, что когда ее не стало, не находил себе места, устраивал траурные дни, когда не разрешалось слушать музыку и смотреть по телевизору развлекательные программы. Я не ожидала, что он так болезненно воспримет ее гибель. До сих пор он вспоминает ее с такой нежностью. А мама рассказывала, что однажды ей приснилась Тёпа, мама схватила ее, прижала к себе и начала с ней говорить: «Тепуша, ты живая, живая! Моя девочка, моя собачка!» Мама рассказала, что схватила ее что есть силы и стала шептать:
«Наконец-то ты опять с нами, никому, теперь никому тебя ни за что не отдам! Тёпа, ты не
представляешь, как же мы соскучились по тебе!» Тут она стала просыпаться, а когда поняла, что это был сон, горько заплакала.
Мы никогда не забудем нашей маленькой Тёпочки, маленькой, но с огромным сердцем

Дарья Максимчик




Нильс.

Сюрприз будет.
Вчера я усыпила свою собаку. День был морозный и светлый – март стоял на пороге и солнечно улыбался издалека. Когда мой пёс был молодым и сильным ,то во время прогулок на морозе он поджимал под себя лапы, садился на свой хвост и трясся от озноба. Его нельзя было заставить гулять никакими силами. Он просто ждал, когда я открою дверь в подъезд и скажу: «Пошли!». Это заветное слово освобождало его от столбняка, отрывало от асфальта, и он прытко мчался в подъезд.
Потом он состарился, оглох, стал плохо ориентироваться, задевал углы ,стены, на улице не отходил от меня слишком далеко и перестал интересоваться другими собаками. А неделю до смерти перестал ходить, а за три дня —есть. И я уступила. Но от всего этого на душе осталось совсем гадкое чувство: будто я лишила его нескольких дней, от которых он бы никогда не отказался ,будь он человек. Я ехала на следующий день в автобусе домой, за окном потеплело, солнце слепило меня, а голове моей была только одна мысль: он уже не встретит меня у порога ,не выйдет со мной погулять и порадоваться снегу и теплу. И слезы—ручьем. Потери всегда приходят нежданно, даже если готовиться к ним задолго. Стремительное старение моей собаки, буквально за полгода превратившее крепкое жизнерадостное существо в глухого и слепого эпилептика, меня потрясло. Один год жизни собачьей равен пяти человеческим. Стало быть, полгода собачьих на наше время – два-три года человеческих. За это время и человек может быстро постареть, и все же у животных это проявляется резче, стремительней и трагичней. Ведь природой не предусмотрено терпеливого ожидания спокойного конца - во сне в окружении любящих родственников. Животные, потерявшие способность бороться, быстро уничтожаются, погибают. А для стареющих есть своя альтернатива – состариться как можно быстрее, чтобы освободить место молодым и долго не мучиться. Для человека, давно эволюционировавшего в некоего урбанистического монстра, зависящего от трубок, проводов, сетей, электричества, гладких дорог и консервов – такая смерть неожиданна и жестока. Мне казалось, что мой пес умрет в саду под яблоней, прикорнув после обеда на мягкой травке. Это будет неожиданно и безболезненно. Конечно, у него будут проблемы с давлением и сердцем – все-таки старость. Но я не ждала ни эпилепсии, ни слепоты.
Я встретила его десять лет назад по телефону. Моя подруга позвонила мне и предложила взять на поруки несчастного пса, которого час назад переехала машина на перекрестке. С подругой моей мы знакомы много лет, и за это время успели как следует узнать друг друга, несколько раз крупно поссориться, помириться, она, кроме того, за это время благополучно родила 4-го ребенка и поменяла третьего мужа. В тот момент её звонок был продиктован только корыстными намерениями – спихнуть несчастного пса в чужие руки – самое первое дело. Потому что дома её и без этой собаки ждали десять канареек, четыре золотистых хомячка, парочка кроликов, две собаки и выводок прожорливых морских свинок. Подруга моя – человек исключительно инфантильный, и в свои сорок чувствует себя максимум на пятнадцать. Эта потрясающая черта, тем не менее, не мешает ей проявлять мудрость и житейский опыт в важных вещах, поэтому в самых непростых ситуациях она умеет находить оригинальный и, иной раз, единственно верный выход. К тому же страстная любовь к животным развила в ней странное чувство ответственности за их судьбу, что время от времени оборачивается для её многочисленных знакомых неожиданными приобретениями. Мне не раз по её милости приходилось выкармливать из соски новорожденных сусликов, покупать живых мышат на корм песчаному удавчику и слушать громоподобный топот маленького ушастого ежа, который, судя по звукам, весил тонны две.
Тогда перспектива стать владелицей полуживого пуделя не очень меня воодушевила. Но делать было нечего – и я согласилась. Все-таки друзьям не принято резко отказывать. Кроме того, моя кажущаяся сердобольность создала мне весьма неудобные условия для отказа. Прошлые восторги и любовь к большим и маленьким собакам, лошадям и японским амадинам прочно запечатлелись в памяти подружки как верный признак того, что при случае я готова принять под свой кров любую живность. А это было далеко не так. Я повторюсь – мне пришлось взять эту собаку, так сложились звезды. А все, что происходило в моей жизни помимо моей воли, всегда расслабляло меня. Даже из приличия я не попыталась сопротивляться. Может быть, интуитивно чувствовала, что это дело бесполезное, может быть, мне было просто лень, может быть, я рассчитывала на какой-нибудь космический «авось», который все решит. Я, наверное, неисправимая фаталистка.
Он не был бездомным, а его подавленный вид объяснялся пережитым шоком. От него пахло шампунем, духами, а стрижка на голове, лапах и хвосте выдавали в нем аристократическое происхождение. Правда, неясных оттенков окрас, слишком коренастое телосложение и крепкие коротенькие лапки свидетельствовали о двух каплях плебейской крови. Я не хотела брать себе эту собаку с выразительным окрасом грязного чебурашки, потому что мечтала о породистой псине с родословной. Но мне не известно было тогда, что не я в этой ситуации делаю выбор. А песик вздохнул тяжко и страдальчески на меня посмотрел. Его глаза были пронзительного янтарно-коричневого цвета. Дрожащий, полный внутреннего содрогания вздох, вообще сразил меня наповал – теперь я понимала, что не смогу бросить этого раненого бродягу. Страдание и отрешенность, нарисованные на его морде, свидетельствовали о кротком нраве и терпеливом отношении к жизненным метаморфозам. Если бы в тот момент его оставили помирать где-нибудь на улице, он бы не роптал. Животным, в общем-то, это и несвойственно.
Для любителей подробных описаний могу сообщить полный портрет моего внезапного приобретения. Для тех, кто предпочитает пропускать такие детали, рекомендую сразу перейти к следующему абзацу. Итак, пес был цвета кофе с молоком. Какого-то непередаваемого кремового оттенка с примесью серого на длинных завитках. Уши несколько темнее, чем все остальное, грудь и лапы белые. Шерсть мягкая, как детский пушок, вся в живописных крупных завитках. А хвостик был коротким и пышным, как мягкая большая кисть для макияжа. Глаза – светлые, почти рыжие, совершенно удивительные. Ни у одной собаки я больше не видела таких необычных солнечных глаз. И коричневый нос. Проще сказать, что в его окрасе не было ни одного черного пятнышка. Он был коричнево-кофейно–рыже–белый. От носа до хвоста.
Пес показал безупречное воспитание с первых дней. Не жаловался на неудобства и боль, мужественно терпел перевязки и ел все, что дадут. Терпение было главным его достоинством. Переломы и внутренние повреждения не позволяли псу самостоятельно вставать на ноги и ходить. Ноги его не были сломаны, но боль и шок сделали свое дело. Пес инстинктивно старался не двигаться, чтобы не вредить себе еще больше. Мне приходилось поднимать его на руки, выносить на улицу. Там он вставал с мучениями на лапы, совершал туалет и ждал, когда я его опять подхвачу. Эти манипуляции не могли проходить безболезненно, но пес, понимая, что я не враг, а друг, молчал, кряхтел, стонал, но ни разу не попытался меня цапнуть. При этом глаза его то и дело томно подергивались паволокой, увлажнялись, ресницы трагично взмахивали – в общем, это был прирожденный драматический талант. Правда, тогда о его безусловном актерском даре мы имели весьма смутные представления, поскольку шанс проявить его во всей полноте псу еще не представился. Конечно, он терпел боль. Ни разу он не проявил малодушной ярости, - ни когда я разматывала присохшие бинты, ни когда поднимала на его, искалеченного, на руки. Его сломанные ребра все-таки срослись неправильно, и на бегу он всегда смешно топырил в сторону левую лапу. Кроме ребер пострадало и его самолюбие, однако врожденный аристократизм, чувство собственного достоинства и миролюбивый нрав не позволили ему выразить свое неудовольствие или продемонстрировать обиду. Я не помню, чтобы он хотя бы раз в жизни на кого-нибудь серьезно обиделся. Он предпочитал молчать и терпеть. И за это судьба подарила ему полную жизнь. До глубокой старости. Хотя в дальнейшем на волосок от смерти он бывал не раз.

Тайна имени.
В первые дни пребывания у меня он не имел имени, и звался по принадлежности к своему племени: собака. Но я вела активные поиски его пропавших хозяев, и вскоре пес обрел имя совершенно самостоятельно и опять таки без моего активного участия. Правда хозяева его так и не нашлись, но приходившие посмотреть на него люди, жаждущие обрести вновь своего любимца ,называли его самыми разными именами , кличками и просто обидными прозвищами, на которые их любимец откликался. Лицезревшие пса воочию, не пытались подозвать его очередной нелепой кличкой, мгновенно опознавая в нем чужую пропажу, сочувствовали и уходили. Сколько всего наслушалась я в те запомнившиеся дни! Например, у одного престарелого джентльмена пропавший кобелек имел кличку «Холуй». И этот, судя по голосу, интеллигентный и вежливый человек, очень настойчиво просил произнести имя больному псу громко и выразительно. Он, дескать, так приучен… Наверное у себя дома несчастный Холуй привык чувствовать себя соответственно, потому и сбежал без сожаления. К счастью, кремовый полукровка проигнорировал нелепую кличку. Стало быть – не Холуй. И то ладно.
Гидропиритовая красавица с крупными искусственными завитками на лбу визгливо вскрикивала на моем пороге: «Шнапсик! Малыш, Шнапсик!» Она ожидала, что мой поломанный герой выскочит, радостно подволакивая лапы, на её зов. Напрасно. Опознание также прошло безуспешно. Пес без любопытства рассматривал всех пришельцев, но ни разу его куцый хвостишко не дернулся в приветствии, или хотя бы в знак восхищения хоть одним прозвищем. Он был молчалив и безучастен. Или просто оценивал, взвешивал и выбирал. Наконец, в один прекрасный день очередной претендент на роль хозяина юным и взволнованным голосом произнес в телефонную трубку новое имя ,я передала его без особой надежды на успех ,и пес склонил голову в знак одобрения и даже чуть-чуть пошевелил хвостом. Примчавшийся собаковладелец все же был разочарован, так как пес был не его, но я с облегчением вздохнула, решив раз и навсегда оставить в употреблении предложенную им кличку. Но почему скандинавское имя «Нильс» понравилось собаке -- не узнает никто. Может быть оно отвечало его спокойной натуре или склонности попадать в истории , как у одноименного персонажа детской сказки.
Нельзя сказать, что имя, данное раз и навсегда - раз и навсегда будет принадлежать живому существу. Определенно, что у собак, как и у людей, своя единоличная судьба, предсказывающая не только падения, рост и взросление, но и приобретение нового имени. И мой Нильс, став Нильсом и потеряв свое первое имя, которого мы, разумеется, так и не узнали, обрел совершенно новый расклад дальнейшей своей жизни, целиком подчиненной тайному движению собачьей судьбы. И всё же было одно происшествие, совершенно случайное (как иначе !) и простое, может быть и не к нам относившееся, но которое мы приняли целиком на свой счет. Я тогда услышала, как звали мою собаку раньше, до того, как она стала моей собакой.
Это случилось в автобусе, когда мы чинно ехали с Нильсом по моим делам. Он всегда сопровождал меня в поездках по друзьям, знакомым и магазинам, поскольку был очень воспитанным и спокойным. Я села на свободное место, а Нильс пристроился у моей ноги. И тут сзади послышался удивленный возглас: «А-ах, Мишка !» Он был настолько странным, произнесённый с такой интонацией, что у меня не осталось никаких сомнений: так не могут говорить о человеке по имени Михаил. Так могут говорить о ком-то другом, кого никак нельзя перепутать ни с кем, и кого, наверное, уже давно не видели и не ожидали увидеть. Мы с Нильсом одновременно оглянулись. Сзади нас стояло и сидело большое количество народу. Кто произнёс эти слова, я не угадала бы даже при большом желании. А Нильс, пару секунд поглазев в толпу, так же невозмутимо отвернулся. И больше до конца поездки ни разу не посмотрел назад. Быть может, он на кого-то смертельно обиделся. Быть может, решил, что ему показалось. Или же просто человек по имени Михаил ехал с нами в одном автобусе и встретил свою давнишнюю знакомую, которая так громко ему удивилась. Мы все равно теперь не узнаем. Нильс не показал ни радости, ни сколько-нибудь заметного волнения, которое могло бы хоть как-то доказать его причастность к имени «Мишка». Не промелькнул и испуг, желание увидеть и не потерять больше того, кто когда-то его так звал. Значит, если помнил когда-то он своих прежних хозяев, сейчас, с нами, его воспоминания стерлись, утратили болезненное и острое ощущение тоски, потому что с нами ему – хорошо.
Имя – вещь вообще сложная. Как говориться, как корабль назовешь – так он и поплывет. Нильс, конечно, не корабль, и все же новое имя долгое время «не шло» ему. Обычно в таких случаях у животных появляются дополнительные клички. Нильс, например, за свою разрушительную неповоротливость и спокойное добродушие получил прозвище «Годзилла». В буквальном смысле никто его не воспринимал как зловещего монстра, а напротив, как комического грустного клоуна, смешащего всех против своей воли. Нашего кота за его совершеннейшую отрешенность от реальности все называли Доном Карлионе. Причем, кличка эта привязалась не за сходство с одноименным персонажем, а за спокойную циничность, с которой наш котяра прожигал свою жизнь, не мало не заботясь о будущем. Это был типичный Дон Карлионе – спокойный, зловещий, наглый и удивительно безмятежный. Моя подруга в умении наделять животных именами предпочитала экзотический путь. Среднеазиатскую черепаху, с огромными ороговевшими губами и когтями она нежно звала Суахили. Маленького ушастого ежа – Гонза, а длиннющую лопоухую таксу - Рипли Наргиле Хьюстон. Этимологию данного имени и его практическую необходимость я не берусь объяснять. Других её собак звали проще – Джеральд, Соверин и Утюжок – за привычку ползать на брюхе по коврам и полу. Самый настырный щенок от её таксы получил имя Джип – за неумолимое стремление вперед вопреки преградам и здравому смыслу. А дикий енот, проживший какое-то время у неё на балконе, звался Эдельвейсом – за редкое обаяние и неприступность одновременно. Ведь даже свирепая кавказская овчарка не решалась переступить порог балкона, когда милый Эдельвейс был не в духе.

Еще раз про любовь.
Сколько стоит собачья жизнь? Наверное, совсем не дорого, раз из сотни проезжающих мимо машин только одна остановилась возле сбитой собаки, лежащей прямо посредине шоссе. И потом нашелся только один человек ,который приютил собаку, да и то после очень долгой внутренней борьбы.
Отчетливо помню случай, когда точно так же, как и Нильса, какого-то крупного бездомного пса переехала машина. Собака была огромной, породистой овчаркой, и много-много дней потом лежала под кустами прямо напротив места своей «аварии» с перебитыми лапами, а пожилые старички со старушками и дети носили ей еду в банках и кульках и даже укрывали одеялами. Мало кому придет в голову мысль об «усыновлении» такого страдальца, но бывают и более экзотические случаи человеческой доброты. Я не претендую на венценосное признание своего поступка. Тем более, что я уже говорила, что взяла Нильса только после долгой и упорной борьбы. Мне не нужен был этот пёс. И в этом случае, полагаю, сработал механизм его счастливой собачьей судьбы. Он так долго «домогался» моего расположения и признания, что, в конце концов, я уступила простому собачьему обаянию с грустными глазами светлого кофе и коричневым носом. До Нильса у меня ненадолго задерживались разные собаки, по разным причинам потерявшие дом. Кому-то нужно было временное пристанище, медицинская помощь и обильная еда, кому-то заботливый хозяин и друг на всю жизнь. Была у меня молодая афганская борзая, прожила дня три, привязалась ко мне смертельно, со всей страстью своей собачьей души, а потом явились прежние хозяева и забрали её. Был крикливый, шумный щенок миттель-шнауцера – перец с солью. И действительно, облик и характер его соответствовали этой взрывной смеси, потому что за пару дней он довел меня до белого каления. Такие темпераментные экземпляры – не для меня. Пришлось найти ему более подходящих владельцев. А Нильс пришел тихо, деликатно, как гость в грязных ботинках, извиняющийся еще с порога. Места он много не занял, ничем особым не выделился, кроме своей безграничной смиренности. А я даже и не думала его оставлять. Решила, что подлечу и найду кого-нибудь ему в хозяева. А он решил иначе.
Я пыталась пристроить его много раз. Но Нильс упорно возвращался на порог моего дома, который уже считал своим. Почему он не вернулся к старым хозяевам, которых за такой небольшой промежуток времени, конечно, не мог забыть, я не знаю. Ведь в городе он отлично ориентировался. Часто уходил с самого утра на свои одиночные прогулки, бродил где-то в каменных джунглях, что-то выискивал, кого-то встречал… Мы мало знали об этой стороне его жизни. Разве только какой-нибудь исключительный случай прояснит картину его похождений. Но чаще всего даже его долговременное отсутствие было покрыто мраком неизвестности, и таковым и осталось. Очень быстро он выучил все дороги и перекрестки, ведущие в места, особо им любимые. Например , в квартиры моих друзей, где его часто угощали. Часто он посещал и массажный кабинет, где заведовала моя подруга. Там он находил приятное общество и доверительную беседу. Его быстро приняли и в опорном пункте милиции, двери которого находились рядом с массажным кабинетом. Стоило ему по рассеянности свернуть в милицию, как оттуда раздавались приветствия: «Вот и Нильс пришел! Заходи не стесняйся!» Его можно было выпустить на прогулку с утра и не беспокоиться особо до обеда или даже до вечера. Весь день Нильс наносил визиты ,подкреплялся, а вечером приходил домой. Загадочная жизнь уличной собаки, которую он вел, почему-то не вызывала особых хлопот. Хотя зачастую он и возвращался с прогулок настолько грязным, что даже с пышной челки свисали сосульки бурого цвета. Ванну он не любил, душ тоже. Приходилось мыться без воодушевления. Тем не менее, от посещения злачных мест, вроде помоек, курмышей и свалок, Нильс не отказывался. Эта слабость свойственна практически всем собакам, независимо от породы. Инстинкты диктуют животным свои законы, поэтому мои эстетические негодования и недоумения по поводу подобного пристрастия все равно не имели никакого воспитательного значения.
Одной из самых симпатичных черт его характера была невозмутимость. Он, казалось, ничему не удивлялся, ничто не могло ввергнуть его в моментальный восторг, хотя, полагаю, это являлось качеством частично приобретенным. Во-первых, сказывался возраст. В свои три года он был очень серьезным и самостоятельным псом – это замечали все окрестные собаки. Во-вторых, пережитые душевные травмы наложили своеобразный отпечаток на его личность. В нём не появился безотчетный страх одиночества – он преспокойно оставался один сколь угодно долго. Но он научился принимать все послания судьбы с должным олимпийским спокойствием. Его можно было отдать на время знакомым – чтобы их дети немного поиграли и поухаживали за живой собакой, и он при этом оставался в чужом доме абсолютно без истерик. Никогда не хулиганил, не просился домой, не скулил и не жаловался. Был веселым, радостно гулял, много ел. Вел здоровый образ жизни. Возможно, это объяснилось простым предчувствием. Он будто знал, что все перемены временные. Правда, однажды его интуиция подвела.
Мы всей семьей уехали буквально на пару дней, оставив его соседке по площадке, и вот тогда Нильс затосковал. Это было все то же тихое и деликатное горе, не доставляющее хлопот людям. Он просто потерял интерес к жизни. Ел совсем немного. Гулял без интереса. И страдал. В его тепло-коричневых глазах стояли слезы. А когда я пришла за ним, он лежал в коридоре на половичке и спал. Мой голос вывел его из коматоза – он посмотрел, узнал и встал медленно и осторожно. Так встают на ноги смертельно уставшие люди, истомившиеся от долгого и безнадежного ожидания. А дома к нему вернулся прежний оптимистичный настрой. Но хоть бы раз Нильс подпрыгнул от восторга. Такого я не видела ни разу за тринадцать лет нашей совместной жизни в одной квартире. Страдание в целом было ему не свойственно. Нильс спокойно переносил жизненные трудности, смиряясь и покоряясь, как гибкий куст под ветром. Невыносимые катаклизмы причиняли ему боль, как и любому живому существу, но вряд ли кто-нибудь мог увидеть отчаяние или то самое непередаваемое выражение на морде, которому можно приписать название «страдающее». Он предпочитал тихо угасать, никому не мешая. Именно это не раз спасало его, - начни он вопить и бесноваться, вряд ли кто разделил бы с ним горе. И оставил бы его одного со своей бедой. Людям бывает просто некогда утешать.
Гастрономические интересы Нильса отличались большим разнообразием, потому что он ел все, даже винегрет и соленые огурцы. В гостях он сначала проверял кухню, потом знакомился с хозяевами. Ко всем людям он относился ровно и спокойно, не любил сильных тисканий, хотя от ласки не отказывался никогда. Даже я стала его настоящей хозяйкой только год –полтора спустя. В первое время он был очень замкнутым, ходил за мной по пятам, и не было необходимости в поводке, но такая преданность объяснялась просто страхом потерять хозяев--не важно ,что они новые и незнакомые. Он не бегал, не лаял, не вилял хвостом, встречая меня или кого–нибудь из членов моей семьи, но ни на шаг не отходил от меня на прогулке. Потом Нильс привык ко мне, к моим домочадцам, привык к новому своему дому и всех нас полюбил. Даже нашего капризного кота. Между ними не было дружбы, но и не было войны. С первых дней они установили молчаливое деликатное сосуществование, и было забавно наблюдать, как, встречаясь в узком коридоре, они одновременно уступают друг другу дорогу. Правда иной раз, повинуясь нашим подстрекательствам, Нильс загонял кота на высокую спинку дивана, но выполнив свой долг перед хозяевами ,он тут же прекращал нападение, и по собственной инициативе никогда не занимался подобными глупостями. Он вообще был необыкновенно благоразумен. Не позволял себе легкомысленно прыгать и заигрывать с другими собаками, а уж предложение принести брошенную палку считал оскорблением. При этом на его морде появлялось сочувственное выражение, будто он жалел глупеньких людей, радующихся каждой принесенной палке. Индивидуализм был препятствием к дружбе. Казалось, он в этом совершенно не нуждался. Заигрывающих маленьких собак и щенят он презирал. Если их навязчивость переходила определенные пределы, то просто огрызался и мог легонько укусить. Завидев вдали сородича, Нильс не менялся абсолютно. Он был равнодушен, как скала. При близкой встрече вежливо здоровался, виляя хвостом, а потом спокойно продолжал свой путь, не оглядываясь. В общем, среди собак Нильс не заводил друзей. Слишком независимый и невозмутимый характер способствовал тому, что по большей части на прогулках он предавался философским размышлениям или мечтам о светлом будущем. И все же ни характер, ни склонность грезить наяву не смогли оградить его совсем от общения с собратьями. И случилось так ,что Нильса настигла любовь.
Она была маленьким карликовым пинчером. И страдала лишним весом. Поэтому была похожа на маленького черного поросеночка. Её тонкие, как прутики ,лапки носили повсюду кругленькое блестящее тельце, временами содрогающееся от звонкого лая. Видимо этот задорный лай и красота внутреннего мира покорили его сердце. Нильс был потрясен ею. Его вид становился прямо-таки дурацким, когда он встречал эту нелепую собачку. Явное уродство и плохое здоровье избранницы его совершенно не волновали. Он ничего этого не замечал – возможно, он видел все иначе, у него были свои критерии привлекательности. Как оказалось позднее, в среде своих собратьев Нильс не был в этом вопросе хоть сколько-нибудь оригинален. Это черненькое жирненькое создание пленило не одно собачье сердце в округе. Хотя мне всегда казалось, что природа более рациональна в любви. Видимо, собаки стали так близки к человеку, что никакими законами эволюции нельзя объяснить природу внезапного страстного чувства. Нильс только этой даме оказывал внимание и был рад проводить с ней много времени. Она летела к нему на волнах собачьей любви, тряся короткими ушами, как двумя тряпочками, подскакивая и посапывая от напряжения. Это была очень трогательная дружба, лишенная каких бы то ни было сексуальных настроений. Можно сказать – рыцарская. Ничто не мешало Нильсу обожать свою даму, оказывать ей знаки внимания и совершать ради неё подвиги.
Однажды он отстаивал её у другого пса, который в отличие от Нильса не мог похвастаться даже каплей породистой крови, и поэтому не был достойным претендентом на роль скромного сопровождающего при столь сиятельной высокопородной особе, как черненькая пинчериха. Нильс устранил соперника эффектным броском через плечо, так что у бедной дворняги только лапки мелькнули в воздухе, после чего чужак резво ретировался. А Нильс получил право на единоличные свидания при утренней звезде. Потому что по ночам обе собаки спали крепче младенцев и даже сны друг про друга не видели.

И про авторитет.
Что касается уважения со стороны других дворовых и домашних псов, то следует отметить ,что определенный авторитет Нильс имел безусловно, особенно среди собак одной с ним весовой категории. Среди них не было ни одной, которая бы пыталась посягнуть на его иерархический статус. Было два соперника, с которыми на всю жизнь установилось вооруженное перемирие. И надо сказать ,что одним из них был рыжий полукровка –помесь бультерьера и дворняги, который, конечно, превосходил Нильса в силе, но не был способен противостоять его мужественному хладнокровию, и, подозревая в этом какой-то трюк или подвох, всегда уступал ему дорогу. А если не уступал, то и напасть ни разу толком не решился. Другим соперником был до безобразия бестолковый терьер, огромный из-за двух-трех тонн шерсти, покрывавших его от носа до хвоста. Но весь его юношеский задор разбивался о холодную нильсову невозмутимость. Крупные псы не любили Нильса, и здесь речь о сохранении лица уже не шла. Приходилось иной раз просто спасать свою жизнь. А однажды случился комический случай, едва не ставший трагическим только благодаря счастливому стечению обстоятельств.
В нашем многоэтажном доме неподалеку жила огромная немецкая овчарка, черная и зловещая ,как ведьма. Да и характер у неё был сатанинский, потому что она мечтала откусить голову любой собаке и кошке, независимо от размера и статуса. К людям она тоже не питала особого благоговения, хотя и не пыталась съесть человека при каждом удобном случае. Нильса она ненавидела лютой ненавистью, и одно его появление вызывало у неё почти апоклепсический удар, до такой степени ей хотелось его растерзать. Правда, хозяева овчарки, зная скверный характер своей подопечной, почти не спускали её с поводка. Но это «почти» обернулось для многих собак летальным исходом. И вот однажды в самый разгар нашей безмятежной прогулки я вдали углядела это чудовище, путешествующее без малейшего намека на привязь. Меня охватил холодный ужас. А овчарку – приступ судорог от радости, что сейчас ,наконец-то, она прикончит ненавистного мерзкого пуделя, то есть Нильса. В два прыжка она покрыла расстояние в несколько десятков метров, а я в полметра, чтобы схватить моего пса на руки. И поэтому мы вцепились в него одновременно. Я при этом тянула Нильса за передние лапы к себе, а овчарка за зад к себе. А Нильс орал благим матом. Мы наверное просто разорвали бы его на две половинки, если бы овчарка не подавилась куском шерсти из нильсовского хвоста, который она в пылу борьбы слишком радостно и глубоко заглотала. А тут еще подоспел хозяин овчарки .И Нильс был спасен. Благодаря собственному хвосту. Вот такая счастливая история. Овчарка эта позднее состарилась и почти потеряла интерес к таким мелким объектам, как Нильс. Просто близоруко щурилась в его сторону и брела себе дальше. Видимо, старость притупляет бессмысленную злобу, приходят успокоение и болезни, которые поглощают даже самые сильные чувства, как зыбучий песок.

А также про шестое чувство.
Ещё Нильс недолюбливал лесные прогулки. Не знаю ,с чем это связано, но все собаки, которые у меня перебывали, совсем не восторгались лесными экскурсиями и предпочитали наслаждаться панорамой открытых пространств. Возможно, такое поведение объяснялось первобытным страхом перед чащей, в которой могут скрываться опасные хищники. Поэтому в лесу он редко убегал вперед, предпочитая исследовать местность из-за моей коленки. При этом он был готов пройти сколько угодно километров ,и его короткие лапки даже не заплетались. Можно сказать, что такой моцион по большому счету все же доставлял ему массу новых впечатлений, и дома он засыпал безмятежно и счастливо. Однако, не прошло и года, как мы заблудились ,и после этого случая я тоже как-то больше предпочитаю широкие и хорошо просматриваемые ландшафты. Кто бы мог подумать, что в лесу, где, казалось ,нет нехоженых троп, можно блуждать несколько дней без малейшего намека на чьи-либо признаки жизни. Вот и мы с Нильсом попались на этот обман , и тоненькая тропинка увела нас извилистой ниточкой в такую глушь, где нет ни людей ,ни зверей, а только бурьян ,непроходимые заросли папоротников в сырых низинах и бесконечная, зловещая тишина. Мы блуждали в заколдованной чаще несколько часов. На редких ясных полянках бодро скрипели какие-то цикады, птицы тихонько перекликались в веселых солнечных кронах, а у нас на душе становилось все мрачнее. Потом местность приобрела отчетливо неприветливый вид. Начались овраги, заросли колючих глухих кустарников, темная стена деревьев за поворотом, тонкая тропа, заросшая травой настолько, что ясно и понятно становится, что по ней давно уже никто не ходил… Вдобавок ко всему в небе предупреждающе пророкотало, и последние лучи полуденного жаркого солнца скрылись в бурых тучах. Вокруг медленно воцарялась удушливая предгрозовая тишина…
Так мы проблуждали часов шесть, когда наконец крошечное сомнение выросло в твердую уверенность в том, что мы будем ночевать где-нибудь под сосной. А паутина давно заросших травой троп не гарантировала появления людей, или того ,что мы сами выйдем к ним. Эти дорожки были бесконечны, переплетались ,расходились в разные стороны ,и у меня создавалось впечатление ,что я хожу кругами, как паук бегает только по радиусу своей сети . В голову ко мне уже закрадывались грустные мысли, воспоминания чудом выживших путешественников, рассказ Астафьева «Васюткино озеро» про мальчика, едва не сгинувшего в тайге, и тому подобное. Но ведь мы-то были не в тайге! И город шумел где-то совсем рядом, правда временами все тише и тише. И Нильс смотрел на меня как-то печально. И совсем не пытался применить свое шестое чувство, которое могло бы помочь нам преодолеть пару десятков километров не круговым блужданием по бесконечным тропинкам ,а по прямой ,через лес , и вывело бы нас к дому. В конце концов, мой собственный здравый смысл возобладал над грустными мыслями и помог прийти мне к самому простому решению. Я выбрала одну тропинку, которая вела по направлению к городскому шуму, и мы с Нильсом упрямо пошли вперед, вопреки обманчивому чувству, которое твердило мне ,что я иду не в ту сторону. Человек все-таки создание бестолковое. Особенно, человек городской. Я пришла к верному выводу, только опробовав все имеющиеся варианты, подвергшись всем обманчивым чувствам, прислушавшись к самым нелепым голосам у себя в голове, которые твердили мне: «Идти надо назад, как пришла, идти надо налево, как подсказывает внутренний компас». Компас оказался паршивеньким. Только после этого я выключила эмоции и отголоски неправильной интуиции и словно зажгла в голове лампочку, чтобы среди вороха диких мыслей найти одну здравую. Она была самой простой и лежала на поверхности. Надо было только лампочку включить. И мы вышли. И почти сразу увидели впереди людей. Эти люди объяснили нам дорогу, и подивились тому, как мы глубоко забрели. Когда мы вышли на шоссе, мне пришлось задать еще пару глупых вопросов, вроде: в какой стороне город? Но с тех пор мы уже не были так беспечны и легкомысленны.
Видимо, потеря первых хозяев, душевная травма в связи с этим грустным событием и послужили тому, что Нильс боялся остаться в одиночестве где-нибудь в темном лесу, тогда как дома он спокойно дожидался нас сколько угодно времени, не впадая в истерику. А останься он один на улице, ему это даже понравилось бы, во-первых, потому что заблудиться в городе он не боялся, так-так прекрасно ориентировался, а во-вторых, это позволило бы ему совершить крупный рейд по помойкам, к которым он питал душевную слабость.

О подростковом эгоизме и мудрости природы.
И в нас, в людях, он никогда не видел врагов, хотя именно представитель племени хомо сапиенс переехал его колесом на проспекте Степана Разина и даже не остановился. Нильс, конечно, вряд ли связывал в своей голове автомобиль и человеческое коварство. Но коварство своих хозяев он испытал на собственном хвосте. Когда он у нас появился, мы с братом были еще не совсем умными подростками и любили подшутить по–приятельски. А над Нильсом шутить—одно удовольствие. Он-то возразить не может. Много раз мы проводили на собаке разнообразные эксперименты. Конечно, мы не причиняли ему никакой физической боли. Но нервы его испытали на всю катушку. Например, очень забавно было видеть, как Нильс прыгает с шифоньера на кровать. Как Нильс ищет нас в лесу, когда мы, хихикая, прячемся за кустом, зная при этом, что наш пес панически боится леса. Как Нильс едет на санках. Как Нильс волнуется, когда мы с грохотом съезжаем с высокой железной горки. Как Нильс решает диллему, за кем идти: за братом, который отправляется домой есть пирожки с мясом, или за мной (его любимой хозяйкой), которая собирается еще часок покататься на лыжах в лесу. В общем, ситуаций, смешных и грустных, было множество. Но, как и всегда, Нильс нас за все прощал, он был очень снисходителен к нашим шалостям. И всегда без ропота соглашался на очередную экзекуцию – исключительно по доброте душевной и невозмутимости своей.
Однажды брату пришла в голову «светлая» мысль. Он вместе с друзьями прогуливался на территории детского сада в компании Нильса. Была зима, гигантские сугробы и веселое настроение. Всюду в саду по периметру вокруг располагались детские летние веранды, высотой где-то метра два. Небольшая, конечно ,высота. Но представьте себе, что вы собака, размером с футбольный мяч или чуть больше. Два мяча. На четырех ножках. И вас заботливый хозяин поднимает на эту головокружительную высоту и сажает на крышу веранды. А затем вся веселая подростковая компания с любопытством ученого Павлова наблюдает за вашими рефлексами. Нильс был в страшном смятении. Он метнулся по крыше в одну сторону, потом в другую, но нигде не было спуска или лестницы. И тогда в одном из братовых друзей заговорила жалость, он подошел к веранде и протянул руки вверх, умильным голосом подзывая собаку. Нильс не заставил себя долго ждать. Он сделал два гигантских прыжка до края крыши, а потом молниеносный и натурально сногсшибательный прыжок в объятия друга природы. Друг на ногах устоять не смог и повалился навзничь, погребенный под нильсовым телом. В результате Нильс не пострадал, потому что оказался прижатым к груди спасителя, а сам спаситель получил легкий шок, поскольку совершенно не ожидал в маленькой собаке такой убойной силы. Так природа отомстила легкомысленному человечеству.

И снова шестое чувство.
Так же, как и всякая другая умная домашняя собака, Нильс предельно точно распознавал наше настроение .Он понимал не только оттенки чувств, но мог и сопереживать почти по-человечески со вздохами и с глазами , подернутыми паволокой. При этом он утратил присущую тем же домашним собакам инфантильность, заставляющую пожилого пса вести себя по-щенячьи. Он почти не умел играть, вернее не считал это занятие достойным своего зрелого возраста. Его нельзя было застать за глупейшей игрой в мячик, заставить бегать за палкой с высунутым от счастья языком, пуская при этом длинные слюни, он никогда не переворачивался на спину, требуя почесать живот, и не напрашивался на ласку. Он мог положить голову на колени, страдальчески вздохнуть, вторя моей депрессии, грустно и напряженно ловить мой взгляд, если понимал, что в этот момент на душе у меня кошки скребут. Своим непременным присутствием, обыденным и постоянным, хождением по пятам, вроде исполнения высшего долга, он всегда напоминал, что разделяет всю мою печаль и горести. Вот такой он был, и даже мог положить свою сочувствующую лапу мне на колени, если видел, что я нуждаюсь в поддержке.
При этом, владея феноменальной интуицией, он умел применять свою прозорливость действительно к месту, и ни разу не ошибся. Однажды он своими внутренними антеннами прознал, что его злейший враг—та самая овчарка, покусилась на здоровье одного из членов нашей семьи. Мой брат, безмятежно спускавшийся по лестнице с нашего заоблачного этажа, ближе к земле был очень подло укушен овчаркой без предупреждения, которая сразу же скрылась за дверями своей квартиры. Ничего серьезного за укусом не последовало, и покушение так и осталось бы без последствий, если бы не Нильс. Два дня спустя он точно так же без предупреждения во дворе нашего дома тяпнул за лодыжку хозяина овчарки, на которого до этого даже и не смотрел. И мы сочли это проявлением нильсовских экстросенсорных способностей.
Он обладал отличной памятью. Поэтому без проблем выучивал команды, понимал значения многих слов, но упорно притворялся тупым, если ничего не хотел делать. Очень долго мы заставляли его давать не одну лапу, но еще и «другую». Ему было откровенно лень тянуть свои лапы нам в угоду, он даже отворачивался с недовольной гримасой, когда его об этом просили. Лапу-то он протягивал, но на его морде при этом появлялось такое выражение усталости, смешанное с презрительностью, будто занятие это для него страшно тяжелое и неблагодарное, будто он престарелая школьная учительница, разочаровавшаяся в своем призвании. Тем не менее, он отлично понимал значение этого жеста с нашей человеческой точки зрения. Если мы были им непомерно довольны, то всегда просили лапу. И если он легко и без гримас выполнял команду, то сразу подкидывали награду – пряник или карамельку. Эта команда – признак хорошего хозяйского настроения, приветствия, поощрения и еще около десятка положительных значений. Он часто этим пользовался. Завидев в моих руках конфетку, он без приглашения начинал садиться, ложиться, тянуть лапу и служить. Выполняя комплекс команд, он, таким образом, рассчитывал на большее поощрение. Мы не отказывали. А однажды он использовал эту команду не просто для получения награды, а для прямого выражения своих чувств.
Известно, что подвыпившие люди часто становятся сентиментальными и слезливыми. Они любят обниматься, откровенничать, иногда хулиганить, то есть раскрепощаются и глупеют. Впервые столкнувшись с этим феноменом, Нильс был, мягко говоря, в недоумении. Он понимал, что с человеком явно что-то не так, но вот природа данного явления была ему совершенно чужда и незнакома. Долго наблюдая за явно ненормальным субъектом, Нильс абсолютно точно определил, что тот заслуживает если не презрения, то хотя бы сожаления. Пьяный представитель самого продвинутого биологического вида на планете в это время слезливо жаловался на жизнь, на близких, на друзей, на плохую погоду – в общем, предавался обычной алкогольной депрессии. Поняв, что перед ним нет ни одного внемлющего собеседника, он обратил внимание на чутко прислушивающегося Нильса, который, оцепенев, боялся пропустить хотя бы слово. Переключив внимание на собаку, человек обратился к Нильсу с необычайно долгой и особо красноречивой тирадой, повторяя при этом: «Никого у меня нет, никто не хочет понять, никому ничего не надо». Этот крик души настолько потряс Нильса, что он, смущаясь, протянул ему лапу САМ, без команды, будто для поддержки, чем вызвал сногсшибательный всплеск эмоций. С тех пор Нильс всегда сочувственно и осторожно относился к людям, находящимся в любой стадии алкогольного опьянения, но от греха подальше старался держаться подальше. Кто знает, что можно ожидать от неуравновешенного человека? В этом смысле он был мудрее других собак, откровенно ненавидящих пьяных. Ведь многие животные, а собаки особенно, совершенно иначе относятся к хозяевам, поддавшимся влиянию зеленого змия. Человек для них в это время не монстр и не отщепенец, достойный презрения, а больное и несчастное существо, нуждающееся в опеке и поддержке.

Джентльмен с хвостом.
Утро. Тихо шумит дождик за окнами. На стене монотонно и успокаивающе постукивают часы. Сегодня воскресенье, и я могу выспаться. Номинально. Потому что реально возле моей кровати свернулся калачиком Нильс, и я знаю, что стоит мне встать, как начнется нуклонное преследование меня в ванной, туалете, на кухне, за завтраком, за уборкой, чтением. Всего этого я не могу делать. Я лишена этого до определенного момента. И момент этот – утренняя прогулка. Поэтому вставать я не спешу. Хотя притворная лень меня не спасет. Как только у Нильса кончится терпение, он просто встанет и положит свою голову на краешек кровати. При этом его холодный нос будет настойчиво и нудно сопеть прямо мне в лицо. Если на кухне кто-нибудь зашевелится, он сразу же покинет свой пост. Но через некоторое время его косматая физиономия выглянет из-за угла для проверки: открыты у меня глаза или нет? Если нет, он опять уйдет на кухню в туман вкусных запахов, а если я проявлю неосторожность и приоткрою хотя бы один глаз, он радостно взмахнет куцым хвостом и подойдет ко мне с воодушевлением и надеждой. Мои попытки оттянуть момент утренней прогулки иногда побеждали его сдержанную настойчивость. Если бы он выл и бесновался – ни одно сердце бы не выдержало. У скромных собак, как и у скромных людей, в жизни гораздо меньше шансов добиться желаемого быстрым и радикальным способом. Поэтому выходили мы зачастую около полудня. Никаких поводков Нильсу не было нужно. Он прекрасно себя вел. За исключением тех случаев, когда древний инстинкт уводил его в помойки, откуда он возвращался, благоухая жуткими ароматами. Эту проблему можно было решить с помощью шампуня и горячей воды. После ванной у Нильса неожиданно поднималось настроение. Совершенно непонятно, с чем это связано. Но выходил он из плена мыльных пузырей и горячего пара совсем другой собакой. В течение пятнадцати минут после душа он прыгал, как глупый щенок, бросался в шутливую атаку на мои ноги, залетал на постели, поднимал ковры и крушил мелкие легкие предметы на своем пути. При этом он рычал, вертелся волчком и делал ложные тореадорские выпады. Это помешательство всегда было кратковременным. По истечении пятнадцати- двадцати минут он вновь приобретал свое прежнее хладнокровие и спокойствие.
Он всегда был очень сдержан в своих эмоциях, даже радуясь нашему появлению, он не позволял своему хвостику слишком энергично махать. Но при этом, разумеется, мы не сомневались, что он нам очень рад. Потому что его острые коготки стучали, именно в той части квартиры, где в этот момент был кто-нибудь из нас. Главным образом они стучали на кухне. Это, как я уже говорила, было его самое душевное место. На людях за него можно было не беспокоиться. В гостях он не переступал запретных порогов, если не видел моего одобрения или не слышал разрешающей команды. Он спокойно усаживался на свой хвостик, компактно располагал остальные части тела на дозволенной территории и очень терпеливо ждал. Практически в абсолютной неподвижности. Чем вызвал повальное восхищение у моих знакомых , которых мы посещали. Даже заядлые собаконенавистники смягчались, наблюдая его учтивость и воспитанность, смешанную с некоторой непосредственностью. Например, Нильс мог запросто улечься в коридоре на коврик, любовно обняв лапами хозяйские тапочки. Выглядело это очень трогательно. Тем не менее, очень часто Нильс становился этаким растяпой, над которым мы добродушно смеялись, потому что умел попадать в смешные ситуации. Он от природы был неуклюжим, и то и дело собственные лапы подводили его. Поэтому время от времени спотыкался на лестницах, не допрыгивал до противоположного края какого-нибудь овражка, или с брызгами погружался в глубокие лужи. Он переносил это стойко, ни разу бровью не поведя, хотя прекрасно понимал, над чем мы смеёмся. Но унизиться до обиды, или продемонстрировать нам свою конфузливость он просто не мог. Это был благородный джентльмен. Правда, с причудами. И как-то его рассеянность вновь едва не обернулась несчастным случаем. Если бы все так и произошло, то Нильс выиграл бы конкурс на самый внезапный и нелепый конец. Посмертно.

И в глупом положении.
Мы гуляли по набережной. Все знают, какая у нас красивая набережная. Её абсолютно нецивилизованный «дикий» вид всегда меня привлекал. Я очень люблю места, не облагороженные человеком. Ведь даже из самых лучших побуждений люди изменяют природу не на пользу ей. Почти всегда. И несколько лет назад вид нашей набережной был примерно таким: дорожки в прибрежном парке, поляны цветов, рощи, трава по пояс, желтый песок и камни у воды, белые чайки в небе и белые теплоходы на синей воде. Сегодня – все не то. Дурацкие зонтики, кафешки, какие-то нелепые постройки в самом лесу, - жалкие попытки сделать из прекрасного и свободного - уродливое и практичное. Омики по-прежнему курсируют с одного берега на другой, даже названия этих судов за десятилетия не поменялись. А все остальное – не узнать. Ладно. В пору нильсовой молодости эти безобразия не носили такой повально-массовый характер, как сегодня. Мы и представить себе не могли, как быстро всего этого лишимся. Как быстро исчезнут липовые рощи и клеверные поля над простором Волги.
Набережная тогда скрывала множество потайных мест, которые только Нильс умудрялся обнаруживать, потому что он в эти места проваливался, или застревал в них, или еще что-нибудь в этом роде. Есть среди этих милых уголков один спуск к воде. По каменным ступенькам. Он и сегодня сохранился, правда в годы, когда воды прибывает почему-то мало, ступеньки полностью обнажаются, открывая свою опасную острую неблагонадежность, покрытую липким зеленым илом. Когда воды достаточно, ступеньки эти бегут себе, бегут, заходят в воду и исчезают в ней бесследно, поскольку чистота воды оставляет желать лучшего. Нильс любил забираться в курмыши, воды, правда, не любил, купаться – тем более, но походить лапами по мелководью ему всегда было приятно. И вот Нильс однажды спустился до последней видимой ступеньки, зашел в воду по грудь и побрел в море со свойственной ему задумчивостью. Он наверное думал, что может таким образом перейти его вброд. Идти-то удобно! Вода даже до подбородка не достает. И в этот идиллический момент ступенька предательски кончилась. И Нильс моментально погрузился вместе с ушами и мыслями. А я с садистским любопытством решила подождать : когда же он всплывет. Вместо него всплыли задумчивые большие пузыри. Покружившись некоторое время на поверхности, пузыри не выдержали и лопнули. Моя надежда увидеть Нильса ослабла практически полностью. Я почти уже испугалась, как вслед за воспоминаниями о пузырях показалась его мокрая, возмущенная морда. Доплыв до ступеньки, Нильс с явным неудовольствием и испугом взобрался на неё и укоризненно на меня посмотрел. Сколько упрека было в этом коротком, многозначительном взгляде. Безусловно, он прекрасно понимал, что я з н а л а о коварной ловушке, могла его предупредить, а то и специально подстроила её, чтобы посмеяться. Мое вероломство он не воспринял, как личную трагедию. Боюсь, он считал себя слишком умным, и был при этом весьма горд, чтобы опуститься до обиды. Порой мне казалось, что он смотрит на людей, как на неразумных любопытных детей, жестоких в своей наивности, а потому совершенно не подвергаемых в его глазах никакой серьезной критике.
Не все, конечно, в его жизни было так забавно и просто. Случались и несчастья, болезни, тоска. Скоро Нильс понял, что трудности всегда быстрее кончаются, если любящие хозяева борются за это изо всех сил.

О загубленном актерском таланте.
Актерство в той или иной степени свойственно всем собакам. Особенно, если собака умна. Причем собачьи особи мужского пола пользуются всевозможными уловками зачастую не меньше мужских особей человеческих, лишь для того, чтобы вызвать лишнюю толику сочувствия и заботы. Притворно хромать, лить фальшивые крупные слезы, симулировать слабость – на это способны многие одаренные псы. Никто не мог сравниться с Нильсом в состязании на самый жалостливый взгляд, самый душераздирающий вздох и даже самый бледный вид. Он постоянно совершенствовал это искусство, раз за разом достигая все новых высот мастерства, за которыми скрывалась не только потребность в ласке и участии, но и прямые корыстные цели. Все-таки нельзя было назвать Нильса прямодушным. За его простотой и оплошными дурачествами таилась настоящая изощренная хитрость, сродни человеческой. Ведь собакам, как и людям, нравиться повышенное внимание – не по этой ли причине многие из нас любят болеть? Болезнь – это, конечно, неприятно. Но Нильс смог увидеть явные плюсы этого явления, а главное, он быстро понял, как эти плюсы извлечь и приумножить.
Однажды его сильно покусали собаки, охраняющие стройку. Беспечные прогулки в опасных местах Нильса никогда не пугали. Он был инстинктивно слаб в отношении подобных вещей – не мог предусмотрительно свернуть в сторону перед темной аркой, стройкой или чужим забором. Зачастую из-за косматой челки не видел явно приближающейся опасности. В молодости он вообще больше полагался на счастливую звезду, чем на благоразумие и осторожность. Эта халатность по отношению к собственному хвосту много раз ставила его на тонкую грань жизни и смерти. Много раз ему приходилось улепетывать на маленьких лапках от какого-нибудь косматого монстра. Причем косматость в данном случае была скорее благом, чем злом. Попадись он на недоброй дороге гладкошерстному неуравновешенному ротвейлеру или питбулю, у которого вообще отсутствуют адекватные эмоции – ему сразу же пришел конец. Впрочем, у меня есть подозрение, что только со мной он был так неосторожен. Привычка во всем полагаться на человека не однажды ставила его в щекотливую или неприятную ситуацию. Потому что человек (в данном случае я) не всегда разделял его точку зрения и не поддерживал его упрямый хулиганский настрой. Например, он мог лаять на крупную овчарку, зная, что случись неприятность – я его спасу. Эта тактика оправдывала себя какое-то время. Но вскоре Нильсу попался особо непочтительный враг, который ни во что не ставил превосходство человечества над миром животных. Ему, собственно говоря, было вообще наплевать на меня, как на представителя самого развитого биологического вида. Боюсь, он меня даже не заметил. Видя такое святотатство, Нильс предпочел скрыться в подворотне, чем прятаться за моей спиной – ведь это было практически бесполезно. Возьми я Нильса на руки, разгневанный пес, как та овчарка, просто подпрыгнул бы, чтобы выдрать из его аппетитного зада кусок нильсятинки. Надо отдать моему псу должное: он не потерял доверия ко мне и уверенности в том, что я буду его защищать, несмотря даже на эти «проколы». Очевидно, просто оценивал ситуацию, признавая свое глупое и безответственное поведение. Позднее, при встрече с крупными и явно неприветливыми собратьями, он предпочитал помалкивать и жался ко мне.
Но неприятности все же случались. Те самые собаки со стройки налетели на Нильса, как пестрая метель. Вскоре нельзя было понять, где Нильс, а где не Нильс. Произошло все это стремительно и фатально. Помощи было ждать неоткуда - псы рвали беднягу самозабвенно. Меня, к несчастью, не было рядом. Вся эта безобразная история развернулась перед глазами моей мамы, которая вообще не любила и побаивалась всех собак. И хотя Нильс в их число не входил, помочь в данной ситуации она ему не могла. Выручила его счастливая звезда, которая всю жизнь, подобно доброму маяку, указывала Нильсу путь спасения. Из строительного мрака вышел мрачный тип в телогрейке с огромным ломом в руках. Видя растерянность моей мамы и свалку из собачьих тел, кувыркающихся в осенней грязи, он мгновенно оценил ситуацию. На три с минусом. Поэтому, перехватив ломик покрепче, ринулся в собачью кутерьму с нецензурными увещеваниями. Проклятья полетели и в сторону Нильса, и в сторону собак, и в сторону стройки. Через секунду лохматый комок распался, оттуда вывалился чудом уцелевший Нильс, который не мешкая засеменил к дому, подволакивая лапы и не оглядываясь. Суровые стражи стройплощадки растворились под заборами и в щелях серого фундамента, поджав хвосты. А наш бродяга доковылял до дома и рухнул, как подкошенный, на свой коврик возле двери. Таким я его и обнаружила, вернувшись вечером домой.
Бедняге прокусили бедро и выдрали из спины порядочный кусок шерсти вместе с кожей. Аккуратные дырочки по обе стороны его ляжки свидетельствовали о том, что Нильса прямо за ногу кусала чья-то огромная пасть. В общем, зрелище было не из приятных. Пришлось подвергнуть его еще одному испытанию с перевязкой и уколами. Накрепко перетянув бинтами его раны, поставив прямо под нос миску с водой и сунув ему в рот конфету, я отправилась спать. Ночь прошла спокойно. Нильс всегда был благоразумен. Он понимал, что драть бинты глупо – я все равно буду перевязывать его снова и снова, а это еще больнее. Поэтому все оставалось на месте. Бинты могли сползать сами, если он возился или чесался, что вполне естественно. Первые два дня ему было действительно очень плохо. Он почти ничего не ел, кроме колбаски и конфет, стонал и кряхтел. Вид у него был жалкий. На улицу я выносила его на руках. Там он находил в себе силы подняться на лапы –все-таки не такой уж он был немощный. Потом снова ноги его подкашивались, он валился на бок и глядел на меня с надеждой. Значит, пора брать на руки и нести домой. Там – теплый коврик, еда и конфеты. Все его жалели. Покупали собачий корм – в остальное время наша семья как-то не тратилась на специальную еду для собак, и Нильс поглощал, в основном, остатки нашей трапезы. Нельзя сказать, что это правильно, но зато практично. У нас никогда не оставалось объедков. А Нильс чувствовал себя при этом превосходно. А вот соседняя пинчериха – Нильсова любовь, на собачьих консервах и сухих кормах заработала чудовищное ожирение. У неё даже случались припадки. Не хочу клеветать на корм, может он и не причем. Да только вот ничего, кроме него, пинчериха не ела.
Так прошло около недели. Его рацион по-прежнему составляли колбасные деликатесы и пара конфет, поскольку он отказывался от другой, более полезной пищи. Но я заметила, что на улице он резво ходит, а временами, когда забывается, даже скачет кривым галопом, а стоит ему заметить наш наблюдающий взгляд, как он буквально начинает подволакивать лапы, а по морде того и гляди побегут ручьи собачьих слез. Но самое забавное началось после. Иногда Нильс вспоминал, что он при смерти, только когда оказывался дома, после прогулки, причем минуты через две, когда он завершал осмотр кухни. Тогда у него резко подкашивались ноги, он театрально падал на пол и начинал стонать. При этом он так натурально старался убедить нас в своей слабости, что иной раз переигрывал. Поперхнувшись после серии стонов, он как ни в чем не бывало принимался снова изображать скорбь, слезы колоссальных размеров катились у него из глаз. Хотите верьте, хотите нет, но это были настоящие фальшивые слезы, каким позавидовал бы сам Станиславский. Эти спектакли начали нас даже утомлять. Затраты на конфеты превысили все допустимые пределы. Нильс уже отказывался от супа и макарон, игнорировал яичницу, собачьи корма, ливерную колбасу и картофель. Он хотел только мясо и шоколад. В общем, он, что называется, меня достал. И хотя уважение к больному сдерживало мою резкость, я поняла, что притворство его давно перешло все границы, терпение мое иссякло, и скоро наступит день, когда я выскажу ему все. Так и случилось.
Когда в очередной раз миска наваристых щей с отличными собачьими консервами была им с брезгливостью отвергнута, я не выдержала. Хорошенько ткнув его носом в миску, я разразилась длинной и гневной речью, обозвала его бездарным собачьим сыном и непричесанным баобабом. На последнее название Нильс отреагировал странно. Он склонил голову на бок, потом низко-низко опустил её, смотря на меня виновато своими рыжими гляделками, и начал медленно кушать. Его рыжие брови стали домиком, как при крайнем удивлении, будто он совершенно не понимал, из-за чего весь сыр-бор. После этого он быстро пошел на поправку. И главное он пошел всеми лапами и уже не ждал, когда его снесут на ручках с лестницы. Вот такая метаморфоза.

История с копытом.
Копыто это Нильс проглотил целиком. Не разжевывая. Дело было так.
Нильс часто гулял один. Его не надо было выводить на поводке, как какого-нибудь неразумного щенка или бешеного терьера. Он прекрасно выполнял свои дела и делишки, не прибегая к нашей помощи. Достаточно было спустить его на лифте вниз и открыть дверь подъезда на улицу. В летнее время, еще когда наш быт не был обременен домофонами, скрытыми камерами и автоматическими дверями, выпускать Нильса на прогулку было проще простого. Я просто смотрела в лестничный пролет на коридор света с улицы. Если дверь подъезда была прикрыта, свет не заливал ступеньки лестницы. Если наоборот, я просто сажала Нильса в лифт, нажимала кнопку первого этажа, он спускался, выходил – и был свободен.
Нильс был абсолютно счастлив. Я берусь это утверждать хотя бы на тот промежуток времени, когда он мы могли позволить себе выпускать его одного. Не каждой собаке выпадает в жизни шанс иметь дом, семью, пищу и распоряжаться при этом два раза в сутки своей свободой по собственному усмотрению. Копыто положило конец этой безмятежной и легкомысленной жизни.
Как я уже упоминала, мы не могли проследить похождения нашего пса, поскольку он убегал на рассвете и возвращался лишь к обеду. В течение этого промежутка он мог быть где угодно: за ближайшим поворотом, в соседнем дворе, в гостях у моих знакомых, на местном рынке, - он переходил немыслимое количество улиц, тротуаров, оживленных автострад и проспектов. Очевидно, склонность к бродяжничеству имела место и в его прошлом – не случайно он оказался на большой улице, сбитый машиной, и совершенно один. Хотя невооруженным взглядом было видно, что он пес домашний. Частенько он приходил домой уже сытым, правда, это редко сказывалось на его аппетите, и в крайнем случае Нильс доедал свою дежурную миску позже. Но главная проблема его самостоятельных прогулок заключалась в том, что он не мог отказать себе в посещении «злачных мест» - помоек, потому что ему, как и всем собакам вообще, была свойственна тяга к таким привлекательным и чарующим местам, где столько всего интересного и вкусного можно найти. Запахи этих мест манили его с необычайной силой, и лишь при мне он находил в себе силы сдерживаться, потому что прекрасно знал, насколько я не разделяю его страстного увлечения. Но даже иной раз и мое присутствие не могло сдержать его сладостный порыв, когда он на всем ходу обгонял меня и скрывался за поворотом только за тем, чтобы успеть пару раз нырнуть в ближайшую помойку, прежде чем я появлюсь. Эта хитрость ему часто прощалась, ведь в такие минуты Нильс старался вести себя благоразумно и не зарываться с головой в картофельные очистки и бумажные фантики. Но ему не прощалось возвращение домой в ореоле специфических запахов. Это грозило мытьем. Чего он не любил. Поэтому позднее, обретя опыт, Нильс даже этот факт учитывал и старался быть аккуратным. Зато он почти всегда был сыт!
То, что Нильс съел какую-то огромную кость, мы поняли по наличию множества мелких ошметков возле входной двери. Пес выглядел немного напряженным и задумчивым уже к вечеру, но мы не придали этому большого значения. Ведь Нильс никогда не был живчиком, чтобы бесноваться и шалить, поэтому его спокойный и уравновешенный вид не вызвал подозрений. Помоечный ужин дал о себе знать только на следующее утро, когда пес не смог облегчиться. Это был верный сигнал того, что его кишечник плотно забит ненужными вещами. Такое случалось и раньше, поэтому, грустно следя за бессмысленными потугами собаки, я подумала, что теперь вот опять нужно давать слабительное, а в худшем случае ставить клизму. Нильс смотрел на мир исподлобья, погруженный во внутренние ощущения организма. Дома я посадила его на жидкую диету. Мне оставалось только ждать.
Когда прошли еще сутки, я забеспокоилась. Всяческие экстренные меры абсолютно не помогли – все оставалось по-прежнему, а вид у пса был уже совсем невеселый. На третий день, выйдя во двор, он даже не попытался ничего сделать – прошлые попытки совершенно истощили его, он потерял надежду и интерес к полноценной жизни. Иногда, правда, без всякого энтузиазма, обреченно дулся где-нибудь в углу, а потом просто вздыхал и шел домой. Интоксикация вскоре дала о себе знать приступами рвоты. Ждать было нечего.
Мы приехали к ветеринару утром. Собак возле кабинета было море, и нам пришлось отстоять порядочную очередь. Вместе с нами прибыл еще один страдалец с аналогичным диагнозом – золотистый неуклюжий щенок-подросток сенбернара. Его внешний вид тоже был задумчивый, казалось, что пес погружен в свой внутренний мир с необычайной силой, он не мог сосредоточиться ни на чем постороннем, и вяло тащился на поводке. Ветеринар ощупал Нильсов живот с таким же отсутствующим взглядом, погружая пальцы в мягкие завитки его шерсти. Нильс кряхтел и мучительно озирался. Больничные запахи и зловещая харизма доктора парализовали его волю, он был напуган и угнетен. Чтобы окончательно прояснить картину, врач направил нас на рентген, который по странному стечению обстоятельств находился в соседней поликлинике для людей. Рентген ветклиники сломался, и всех бедолаг с подозрением на переломы и наличие посторонних предметов во внутренностях направляли прямо туда.
Пытаясь сильно не привлекать к себе внимания, мы вошли через большие стеклянные двери в больницу, прошли мимо огромного окна регистратуры к лифту и чинно поднялись на третий этаж. Медсестра в синем халате поспешно смахнула следы Нильсовых лап со ступенек и проводила нас усталым, но добродушным взглядом. «Ишь, заболел, малой…», - пробормотала она,- «Тоже, вишь, болеют, лечатся». Люди провожали нас удивленно, некоторые с явным негодованием, другие с улыбкой. Подойдя к кабинету рентгена, мы увидели того самого сенбернара, который уже успел облучиться и тянул хозяев за поводок из этого страшного места. В его глазах была тоска и ужас. Мы заняли очередь. Очередь мгновенно заинтересовалась странным явлением – почему, дескать, собакам делают рентген в поликлинике? Я лишь пожимала плечами и глупо улыбалась. Нильс немного успокоился. Внутренние неприятные ощущения, испуг и усталость совершенно вымотали его.
Чтобы сделать рентген человеку необходимо объяснить пациенту, что нужно быть неподвижным, сделать вдох и задержать, например, дыхание, чтобы картинка получилась четкой. Как прикажете растолковать эти простые вещи собаке, которая и без того перепугана? А тут еще непонятные запахи, страшная медицинская аппаратура, люди в халатах, блестящие предметы и многое другое. Поэтому собаку нужно держать в правильном положении, пока процедура не завершится. И хотя она безболезненна, несчастные животные паникуют так, будто их сейчас будут резать. Нильс все это воспринял с должным спокойствием и отрешенностью. Ведь он никогда не возражал против лечения, всегда смирялся с любыми манипуляциями. Даже вид шприца в моих руках вызывал у него лишь тяжкий вздох, а он прекрасно знал, что такое шприц! Нильса положили на стол кверху лапами, чтобы живот находился прямо в центре. Он продолжал быстро и часто дышать – ведь ему было так страшно, но не вырывался и не вопил. Процедура завершилась очень быстро. Он с облегчением встал на свои лапы и просеменил к выходу, не оглядываясь. Через пару минут мы получили снимок и пошли обратно к ветврачу за диагнозом.
Ветврач, вытаращив глаза, пять минут созерцал туманный негатив. Выражение его лица было таким, будто он не знал, что и думать. Замешательство сменялось удивлением, потрясением, затем скорбью и даже испугом. Он бросил несколько быстрых оценивающих взглядов на Нильса, потом снова на снимок и перевел дух. «Не понимаю, как это попало ему в желудок, - сказал он, наконец, - не понимаю, как он смог протолкнуть это внутрь! Это невозможно». Оказалось, что в мире животных невозможное вполне возможно. И даже весьма часто, судя по тому, что в углу кабинета продолжал кукситься щенок-переросток с аналогичной проблемой в кишечнике. Врач шумно потер ладони и посмотрел на Нильса с уважением и даже с некоторым восхищением. Я поняла, что придется оставить его в больнице на какое-то время. «Будем делать операцию! – радостно сообщил доктор. И взгляд Нильса, с надеждой устремленный на дверь, потух. Как будто он понял, что его мучения только начинаются.
Забирала я его через несколько часов сонного и обмякшего, как половая тряпка. Его хвост бессильно болтался, голова не держалась и висела носом вниз, и вообще, он был похож на мертвого. Мне стало не по себе, когда врач посоветовал колоть его всякими обезболивающими и снотворным, чтобы снять болевые ощущения, ведь внутри у пса все было изрезано острыми краями раздробленной кости. В общем, как сказал доктор, он будет несколько дней стонать и болеть, пока все не нормализуется.
Через два часа, когда наркотический туман наконец рассеялся, я застала Нильса весело скачущим по дивану и коврам в пьяном экстазе. Наверное, лекарство продолжало действовать, он просто поймал кайф, как какой-нибудь законченный торчок. С этими мыслями я вколола ему димедрол, чтобы он не растряс свои израненные кишки. Нильс благополучно проспал до вечера, а потом феерическая пляска по дивану продолжилась. Унять его было невозможно. В тот же вечер он бодро вышел гулять, успел поругаться с дворнягой, радостно загнал на дерево кошку и победно уничтожил дома огромную миску супа с сосисками. На этом я убедилась – на Нильсе все заживает, как на собаке, и излишне драматизировать его болячки не стоит. Как только допустишь слабинку, он самым наглым образом начнет протягивать лапки, картинно стонать и плакать, чтобы понаслаждаться нашими подобострастными заискиваниями и озабоченностью по поводу его плохого аппетита. Так-то вот.

Собаки должны заводиться сами.
Я в этом глубоко убеждена. Я думаю, что животные, как и люди, появляются в нашей судьбе не случайно. Это особый знак, встреча, нужная обоим, чтобы что-то понять. Чтобы научиться любви. Потому что только любовь может быть оправданиям нашей безграничной слепой власти, нашей воле, которая творит с живыми что угодно, а то и что попало. А эти живые – безропотны. Они молчат и любят бескорыстно, со всей силой своей собачьей души.
Собаки рождают почти мистическое чувство причастности их ко всему человеческому, даже притворство собачье мало похоже на подобные фокусы в мире животных диких. И не случайно многие люди прямо-таки уверены, что их лохматый друг понимает буквально каждое слово, вот только не говорит. Я знаю, что Нильс, конечно, каждое слово не понимал ,но он понимал много больше. А при наличии ещё и шестого чувства практически не было для него загадок в наших взглядах и эмоциях. Такое проницательное поведение часто провоцирует многих на слишком рискованные заявления о том, что животные несомненно лучше людей, потому что гораздо отзывчивее. Это, конечно, не так. Самая прекрасная собака вряд ли заменит человеческое общение, а прекрасный человек выдержит конкуренцию с любой, даже очень-очень умной зверушкой. И все же…Сколько времени уже прошло, как тихие деликатные шаги моей собаки не звучат в нашем доме, а я по-прежнему, открывая входную дверь, придерживаю её, забывая о том, что никому уже не прищемлю хвостик…И до сих пор, натыкаясь на пыльный собачий ошейник с корявой надписью «Нильс» вдоль ржавых металлических заклепок ,я чувствую, как у меня болезненно жмется сердце…Потому что за несколько лет рядом с нами он ,конечно, стал членом нашей семьи, молчаливым, понимающим, деликатным, смешным и очень близким даже по духу. А теперь вся его жизнь уместилась на нескольких страницах. Целых тринадцать лет .
А вчера я мою собаку усыпила. И не могу себе простить того, что он покинул нас не дома ,лежа на своем коврике, среди знакомых запахов и звуков, среди людей, которые жили и делили с ним свои невзгоды, а в стерильной клинике, на казенной подстилке. Трудно угадать свои эмоции, я-то думала, что буду держать себя в руках. И мысли о том, что было бы жестоко мучить умирающего пса, который не мог даже есть и перевернуться на другой бок, не утешают. Все равно слезы ручьем.
Когда-нибудь, наверное, я и соберусь с духом и возьму к себе новую собаку, но сейчас мне в это как-то не верится. Слишком свежи теплые воспоминания о самом-самом умном и смешном моем Нильсе. И еще кажется мне, что не просто заводить собаку надо, как рыбок покупают в аквариум или канареек в клетке, а непременно сама собака должна заводиться, как Нильс когда-то выбрал себе новое имя и нас в хозяева. И завелся сам по себе, как будто так и должно быть, будто это и есть его место и жизнь, которую он должен был прожить. И очень хочется верить мне, что однажды, какое-нибудь лохматое создание на мой зов простучит коготками из кухни до моей комнаты и положит смешную морду на мои колени в знак самого надежного понимания.



Юлия Ильина
© 2004 Клуб-изостудия "Живой Карандаш". Все права защищены. Использование работ художников клуба в любых целях без их разрешения запрещено.