Поиск на нашем сайте
Google

Найти животное:
  Новости
  Художники
  Галереи
  Статьи
  Форум
  Контакты
  О проекте
  Наши друзья

Новая картина

 
Вход для художников

логин:

пароль:


(восстановить пароль)

Rambler's Top100
Зооклуб - сервер о животных

Rambler's Top100
Портал обо всем, что бегает, летает и прыгает Животные : домашние и не очень, все о животных, энциклопедия домашних животных. Кошки, собаки, рыбки, лошади, птицы, рептилии, зооправо, зооприколы, зоотовары, зоовыставки, рефераты по биологии, зоологии, экологии, ссылки.
Питомник «Magic Smile» Питомник бернских зенненхундов Из Большого Дома
|  Статьи - Наши любимцы - Доброе сердце Аргамака  |
ДОБРОЕ СЕРДЦЕ АРГАМАКА.

Главные герои:
Аргамак
Салам – Ахалтекинский мерин золотисто-буланой масти, 1998 года рождения. В 2001 году был подарен мэру Москвы Ю.М. Лужкову и привезен в МСК, где и начинается его история спортивной лошади.
Салам изначально обладал сложным текинским характером. Такую лошадь нельзя подчинить силой, с ней можно только договориться на равных. Но, к сожалению, часто люди, занимающиеся конным спортом, стремятся всех лошадей подравнять под одну гребенку, силой пытаются подчинить их себе. И это - главная ошибка. Лошади, как и люди, все разные, живые, думающие.
Итак, красавец Салам начал постигать жестокий мир человека.
Когда коня заездили, у него обнаружили красивые движения. Попробовали напрыгивать, постепенно, без всадника, в «шприне». Его работали так аккуратно и бережно, что коню понравилось это занятие. Но на одной из тренировок конь неудачно зашел на прыжок, оборвался и сильно ударился ногой, разнеся препятствие. Травма была неизбежна. Всем было жалко красавца-коня, лечили и приводили его в порядок всей конюшней. Травма потихоньку заживала, Салама стали ставить в поля, для сопровождения новичков проката. Спустя некоторое время стало очевидным, что конь поправился. И его начали подводить к серьезной работе под всадником.
Как-то раз тренировку Салама увидела Начкон МСК Алла Рыбалко. Такой изящный и тонконогий красавец не мог ей не понравиться. И она сама начала ездить на нем… Зная, какие бывают текинцы, г-жа Рыбалко не учла главного: к этому коню нужен особый подход. Она начала применять к нему "обычные" методы. Но насилием, жёстким шенкелем и жестоким избиением хлыстом начкон ничего не добилась. Круп лошади стал полосатым от хлыста. Но конь не только не шёл на контакт, но и, вообще, отказался работать под всадником, стал бить задом, кусаться, озлобился на людей. Через два месяца Салам просто встал…
Тогда лошадь отдали в работу другому берейтору. Ему удалось найти с конём общий язык! И начал он осторожно, медленно, терпеливо работать Салама, стараясь не сильно нагружать еще не восстановившуюся после психологической травмы лошадь. Но, несмотря на прошлый негативный опыт, прыгать коню хотелось. И тогда, с разрешения ветврача, берейтор потихоньку стал напрыгивать его, один раз в неделю ставя высоту лишь по 50см. В остальные дни они просто катались по полям и бегали в манеже на корде. Через какое-то время прыжки у Салама начали регулярно получаться, а вскоре и вовсе препятствие бралось в два счёта. Около года берейтор приводил коня в чувство. И Салям стал абсолютно адекватным под всадником, спокойно работал в манеже и на плацу, а больная нога больше его не тревожила его.

Но вот приехали покупатели – чета Дроновых, Марина и Сергей. Они искали лошадь для себя. Им посоветовали купить тонконогого буланого текинца с большим белым сердцем во лбу. Новым владельцам Салама начкон пообещала, что она сама будет его работать. Берейтор был моментально снят с этой лошади. Но не тут-то было, Салам оказался слишком умен! Через некоторое время он взбунтовался и категорически отказался работать под «старой знакомой». Конь замкнулся окончательно и бесповоротно. Видимо, решил, что все его предали, и хороших, добрых двуногих в мире больше нет… И Марина поняла: коня надо спасать. Она увезла его на частную конюшню, где работали ее друзья, Дмитрий и Ольга Гришенковы, МС по выездке. И подарила лошадь им. Гришенковы привезли его новому хозяину. Так Салам попал на конюшню в Галицыно-3, к Игорю Гранкову. Там он и встретил человека, который смог любовью и лаской вернуть озлобленному, одичавшему коню веру в людей. Шел май 2005года…

КСЕНИЯ РЯБОВА – капитан команды «Алые паруса» (Московская обл.). Училась у МКС Т.Л.Куликовской и тренера А.А. Погодиной. Опытный всадник-инвалид, ездит верхом более 12 лет. 33 года. Инвалид 1-ой группы. ДЦП. Выступает по 1-ому уровню.

Начала в 1994 году с иппотерапии в КСК «Битца», затем просто прокат. В спорт она пришла в сентябре 1999 года на ЦМИ. В ноябре того же года состоялся ее первый выезд на соревнования. На счету Ксении много побед, она многократный чемпион и призер г.Москвы, троекратный Абсолютный Чемпион России, член Сборной России по параолимпийской выездке. Участвовала в Чемпионате Мира, 2003г., Бельгия, где заняла 4-ое место в программе КЮР. Привыкла во всем и всегда добиваться поставленной цели, очень переживает, когда что-то не получается. Несмотря на то, что в детстве она была отвергнута обществом и сверстниками, всегда хотела и стремилась быть как все. Рисует акварелью, пишет статьи, стихи и прозу. Окончила художественную школу по классу станковой живописи, курсы журналистики при Университете Дружбы Народов. В СМИ уже более 10 лет. В душе – романтик и оптимист. Но главным делом ее жизни остаются лошади.
Выступала на разных лошадях, достававшихся ей по жребию, пока на Планерной весной 2002 года ей не дали Султана. На нем она выступала 3.5 года за
МККИ и занимала все первые места. Летом 2004 года Ксения ушла из Московского Клуба… Сейчас выступает за ею созданную команду Московской Области, которая называется «Алые паруса» (тренер Светлана Косырева).

За упорство и преданность своему делу в декабре 2006 года отмечена золотой медалью «Честь и Польза» от Благотворительного Международного Фонда «Меценаты Столетия».
Этап 1. ЗНАКОМСТВО.

Когда я, Ксения Рябова, в первый раз увидела Саляма, он лежал в деннике, подогнув под себя ноги и понуро опустив голову. Казалось, он никого не видит вокруг: ни людей, которые подошли, смотрят на него и о чем-то говорят на непонятном для коня языке, ни луч майского, радостного солнца, играющего в окнах просторной конюшни, ни собак, бегающих по проходу и игриво прыгающих на руки гостям и работникам КСК. Печальный, равнодушный ко всему взгляд коня был направлен куда-то в пол. Вначале складывалось впечатление, что конь болен. Он много лежал, мало ел и был диковат. Каждый раз, когда мы с тренером приезжали на конюшню заниматься, я видела этот отрешенный взгляд коня, и мне его было искренне жаль. Да и чисто внешне конь мне очень нравился! Я тогда не знала, что с ним было в прошлом, и как с ним жестоко обошлись люди. Это мне рассказали гораздо позже. Но, когда я смотрела в эти восточные карие, грустные глаза, в моей душе что-то переворачивалось. Я много раз слышала и читала о преданности лошадей Арабской и Ахалтекинской пород своим хозяевам, а также об индейцах и их верных мустангах, которые управлялись одной кожаной веревочкой, привязанной к нижней губе. В глубине души я мечтала о коне - друге, который был бы моим вторым я. Дерзкие мысли посещали меня: а если именно в этой лошади моя мечта может воплотиться в реальность? Но все мои тренеры хором утверждали: "Текинцы не годятся под инвалида, такого тяжелого, как я, у них сложный характер и они по-восточному упрямы, горячи и строптивы". А поэтому мне приходилось только любоваться буланым конём и слушать переговоры Димы с Олей и Ланой, моим тренером, о том, что делать с Саламом. Конь был дик и озлоблен, кусался даже в деннике, и никто не мог с ним сладить. Оля пыталась его работать, успокоить хоть как-то, но прогресса почти не было. Хотя Оле удалось немного растопить замкнутый нрав коня. Несколько раз меня просили дать объявление о продаже Лошади, но слишком высока была цена на дикого текинца, к тому же мерина.
Тем временем конь потихоньку начал успокаиваться и перестал кидаться на конюшенных людей, ухаживающих за ним. А осенью остро встал вопрос о лошади под меня. Латвиец Сказ наотрез отказался со мной работать. Он не воспринимал меня как всадника, да и я впервые в жизни начала бояться лошади. Этому предшествовала тяжелая травма, когда я слетела с понёсшего галопом Сказа и сломала ребра. Это произвело на меня очень тяжёлое впечатление. Лана поняла, что мы с этим конем НЕ ПАРА, и начала искать замену.
В декабре 2005года Гришенковы съехали с нашей конюшни. Перед отъездом Дима предложил нам взять Салама в команду и попробовать его под меня. Он убеждал, что конь стал абсолютно спокоен и он сажал на него 5-летних детей кататься в манеже. Но мой тренер боялась… Я - не здоровый, 5-летний ребенок, я - особый случай, и как ко мне отнесется лошадь, которая до этого вообще не работала с инвалидами, предсказать было невозможно. К тому же у тренера не было достаточного опыта работы с лошадьми именно ахалтекинской породы, в основном она работала с немцами - тракенами и гановерами. По слухам и рассказам своих друзей она знала, как с текинцами бывает непросто. Было решено попробовать коня под более легким всадником-инвалидом. О, какие кренделя задними ногами при посыле в рысь и галоп конь выделывал, как бил по бортику манежа! Не хотел подчиняться всаднику, выполнять его приказы. Лана молча наблюдала за этой борьбой. Она сама тогда ещё не понимала, что с этим делать… А для меня все было очевидным! Салам - необычный конь. Он не терпел, когда его бьют по ушам и крупу, сильно сжимают шенкелями, скручивают в «бараний рог», жёстко натягивают повод. Это - восточная лошадь, независимая и гордая, она любит свободу и требует уважительных, равных с человеком отношений. Но сказать я этого не могла. Да меня бы и не послушали. Чтобы давать советы, есть тренер…
Однако на шагу конь вёл себя достаточно спокойно, не проявляя какого-либо беспокойства. И в марте 2006 года меня в первый раз посадили на Саляма. Может быть, всё сразу пошло бы нормально, но тренер своими разговорами, рассказами о том, что может случиться, меня перепугала. Даже когда меня водили на корде, я была весьма напряжена. Тогда мне было очень страшно. Понятно, что Лана желала предостеречь меня от нежелательных движений, хотела, чтобы максимально аккуратно себя вела на этой лошади. Поэтому я старалась следить за руками и ногами черезчур тщательно, а это и вызывало излишнее напряжение всего тела.
Разговор по душам
Салам тоже вёл себя настороженно. Но, помнится, одно мне понравилось в коне точно: если он чего-то пугался, то не начинал носиться по манежу, как угорелый, а просто вставал как вкопанный, и, пока не поймет, что там за страхи такие, он не двигался с места. Для меня, не имеющей возможности самостоятельно удержаться в седле при неожиданном срыве лошади в галоп или закидке, это было огромным плюсом. И мы решили продолжить нашу совместную работу. Салам удивленно и опасливо присматривался ко мне. Он не понимал, почему я езжу на таком странно приспособлении с колесами, а не хожу, и почему его приучают подходить к бортику, в углу манежа, где сидел этот странный всадник. Мантуар – это для Салама было ново и страшно. Но через две недели конь смекнул, что ничего в нем ужасного нет, наоборот, если он подойдет, встанет боком и позволит на себя посадить странного всадника, то получит сочное яблоко или сладкий кусочек сахара. И я в конце мая окончательно пересела на Салама.
Началась подготовка к Чемпионату России. Мы с тренером не рассчитывали на призовые места, поскольку схемы по моему уровню были достаточно трудные, с уступкой шенкелю. Моей задачей было просто провести лошадь по маршруту, не требуя от нее четкого выполнения элементов, понаблюдать и почувствовать ее. А если все это получится удовлетворительно, то элементы можно подработать в последующий год. Ведь на обучение коня таким элементам, как принимание или уступка, пусть даже на шагу, нужно время. И не месяц-два, а гораздо больше. Мне же сейчас нужно было только пройти с ним по схеме, чтобы понять, над чем работать дальше.
На соревнованиях Салам повел себя очень достойно, хотя и выступал первый раз в жизни. Не испугался ни новой обстановки, ни большого манежа, ни судий, ни зрителей. Конь старательно пытался понять, чего я от него хочу, но необычное напряжение моего тела, ног и резкие хаотичные движения рук сбивали его с толку. Он меня не понимал и все еще не доверял мне. Однако было очевидно, что лошадь соглашается со мной сотрудничать, надо только добиться доверия необычной лошади и необычного человека друг к другу. А если будет доверие и понимание, то появятся и импульс, и элементы, и постановление, и еще много чего так необходимого для победы, да и просто для хорошего выступления. На тех соревнованиях мы не победили, однако заняли пятое место в личном зачете и третье место в КЮРе. На данном этапе это было весьма неплохо. 63% для Салама, который выступал впервые за свои 8 лет - отличный результат. А самое главное теперь мы знали, над чем конкретно нам предстояло работать.
Но тут же возник вопрос: КАК? Каким образом объяснить коню, что не нужно обращать внимание на мои непроизвольные движения и напряжение мышц, а нужно просто двигаться, вычленяя из них действительно команды к действию? Как объяснить ему команды, которые я даю, ведь они так отличаются от общепринятых? Решение пришло от моего друга, у которого тоже в свое время был текинец. Но уговорить тренера пойти на это было целой проблемой. Страх за меня и недоверие к лошади еще глубоко сидели в ней. Но моя взяла, она уступила. Мы начали вырабатывать особую программу для нас с Саламом - мы вместе, я и тренер, основываясь на советах моего друга и нашем, прежде всего моем собственном, опыте. И вскоре после Чемпионата России, июльским жарким днем, когда солнце уже клонилось к горизонту, нас с конем вывели в леваду гулять. С опаской оглядываясь на нас, все ушли, оставив
меня и коня одних.
Этап 2. ПРИРУЧЕНИЕ.

Нежность
Вот, наконец, все ушли. Конь, светящийся на солнце золотистым щелком, долгое время не решался подойти. Видимо, боялся моих резких движений. Шаг за шагом, осторожно приглядываясь, Салям приблизился ко мне. Понюхал, понюхал, и… начал ЛИЗАТЬ. Он лизал все: мои плечи, руки, ноги, спину, голову. И пощипывал слегка, как они, лошади, ласкаясь, осторожно прихватывают друг друга зубами. Я не смела пошевелиться - опасалась его испугать, боялась, что он может сделать мне что-нибудь плохое. Напрасно… Он просто исследовал меня, мою коляску. Обошел вокруг, посмотрел, облизал коляску, колеса, спинку, ручки. Интересно же, что ж это такое. Так мы прогуляли с ним без малого полтора часа, пока за нами не пришли и не забрали на тренировку. За всю прогулку Салам не отошёл от меня ни разу, ни на шаг. С этого и началась наша дружба.
Когда через день я снова приехала, и нас опять вывели гулять, конь просто подошёл и… лег у меня в ногах. Лежал так долго, видимо, ожидая, когда я его поглажу по шее. Рука коснулась сильной, теплой шеи лошади, и мурашки побежали по моему телу. Боже, эта махина, которая год назад не подпускал никого к себе и кидалась на людей, лежит теперь около моей коляски, точно собачка, и взглядом просит, чтобы я его поласкала, потрепала и погладила?! Тут вышла тренер. И обмерла. Для нее всё стало ясно. В этом было что-то сверхъестественное. Конь принял меня и согласился со мной сотрудничать! А Салам тем временем аккуратно встал на ноги и принялся облизывать меня. И теперь всякий раз, когда я приезжала, перед тренировкой мы гуляли, общались, ласкались, целовались… Он понял каким-то своим умом, что я не могу ходить и виной тому мои больные ноги. Конь облизывал их с особым усердием. Облизывал он и коляску, видимо, понимая, что она мне помогает передвигаться. Как можно не полюбить такого ласкового конника, не приносить ему сахар, морковку? Он же отвечал мне добротой и любовью по-лошадиному. Салам позволял делать с ним все, в пределах, конечно, его свободы, его территории. Конь наклонял голову, чтобы я могла трепать и гладить его, не вставая с кресла. Он сам наклонялся, подходил близко и начинал аккуратно, чтобы не задеть коляску, копать землю. Брал у меня сахар и морковку из зажатой ладони губами, очень осторожно выковыривая кусочки и стараясь не прикусить мои пальцы. Когда же это случалось, и конь нечаянно прихватывал один из пальцев, он в страхе быстро отпрыгивала от меня, а потом виновато поглядывал в мою сторону. И я прощала его. Ибо эти карие глаза, в которых мелькал в те минуты страх, робость и вина за все совершенное, нельзя было не простить. Говоря строго и громко, что нельзя так делать, что мне больно, временем я подзывала его и пыталась объяснить словами, жестами, так делать нельзя. Судя по взгляду, конь все понимал. Сказать лишь не мог.
Через месяц умница-Салам уже различал мои слова и интонации. Я разговаривала с ним как с ребенком, но уже все понимающим и разумным. Нравилось ли общение со мной ему? Не знаю, он не мог мне этого сказать человеческим языком. Но на всех наших совместных прогулках конь продолжал простаивать подле меня все время, что мы гуляли и лизал, лизал и обкусывал меня, как лошадь из своего табуна. Когда он мне слишком надоедал, я могла строго сказать: «Отойди, надоел, дай отдохнуть!» Тогда конь опускал голову и грустно шел вдоль забора левады, иногда оборачиваясь на меня: а вдруг позову обратно. И стоило только сказать, «Салам, иди сюда! Ко мне, мой Мальчик, мой Колокольчик, иди сюда!» - и Салам обрадовано, быстро шел ко мне. Я поднимала руку ладонью вверх, говоря: «Стой!», и конь останавливался, как вкопанный, мотал покорно головой и ждал, пока я разрешу ему подойти ближе. Даже бегать заставляла. Салам почти всегда выполнял все мои команды. Он уже к тому времени привык к моим резким движениям и нисколько не боялся их, позволяя трепать, ласкать, гладить его как мне угодно. Даже в мячик мы с ним пытались играть в леваде.
Естественно, я делилась своими наблюдениями с тренером. Нам тогда пришлось полностью пересмотреть наше отношение к этой лошади, переделать порядок тренировки. Тренер вовсе перестала на него подсаживаться, разминка представляла собой 15-минутную пробежку на корде и свободную игру, когда Салам резвился, бегал рядом с тренером по манежу, играл с ней именно на равных. Забавно было наблюдать за этими играми. Конь сам устанавливал время, когда мне можно было подсаживаться в седло. Обычно он набегается, рысью и галопом, переходит на шаг и встает около зеркала под балконом – это значило, что конь готов работать со мной. Скоро будет уже год, как я езжу на нем, и за это время он ни разу не понес, не пытался меня сбросить. Скорее, наоборот. Салам возит меня очень осторожно, прислушивается к моим командам, пытается понять их. Тогда же, в начале июля мне пришла в голову дерзкая мысль: на время отказаться от железа (от оголовья и трензеля) и седла, и поездить просто на недоуздке и на голой лошади. Почитала литературу на этот счет и сказала об этом Лане. И мы решили попробовать. Это был второй шаг к установлению доверия между мною и Саламом.
Автопортрет
И вот я села на теплую, костистую, худую в боках спину Саламу. Он весьма удивился, но принял это как должное. Раз посадили - значит нужно работать. Первый же урок выявил у меня кучу ошибок! Конь сам говорил мне о них, останавливаясь и требуя правильных команд от больного всадника. На недоуздке Салам оказался абсолютно управляем. Со временем я освоилась, начав управлять самостоятельно. Но тренер на всякий случай шла рядом. По ходу тренировки я корректировала свою посадку, пыталась исправлять свои ошибки, расслабляла тело, ноги, старалась меньше дергать руками. Где-то сама, а где-то помогала тренер. Это было совершенно новым для меня: не коня подстраивали под меня, как это всегда делалось раньше, а я пыталась подстроиться под коня. И, мне кажется, Салам это оценил. А поэтому и согласился с нами работать. Именно в те жаркие дни июля и установилась между гордым и упрямым текинцем и мной хрупкая нить доверия, готовая, однако, порваться от малейшего неверного движения в любой момент.

Этап 3. ДРУЖБА И ПОНИМАНИЕ ЧЕРЕЗ ЛЮБОВЬ, ЛАСКУ И КАЖДОДНЕВНЫЕ ТРЕНИРОВКИ.

В седле
Как я уже сказала выше, первая тренировка без седла сразу вскрыла множество моих ошибок и недочетов, накопившихся за все годы тренировок. Я не могла расслабить корпус, колени, бедра; когда мне нужно было выслать коня с остановки или добавить шаг, все сжималось в один комок. На поворотах и вольтах мои руки взлетали вверх, дергая недоумевавшую лошадь. Раньше я не замечала этого. Любое неповиновение лошади под инвалидом на Планерной заканчивалось победой тренера, которая строго наказывала животное за непослушание. Наверное, в той ситуации, когда на одного коня за день садится до 5—8 больных всадников, и к каждому надо приноровиться, это является единственным правильным решением. Тренеры добивались некоторых успехов, воспитывая своих питомцев в большой строгости, подчинении и, в тоже время, добротой. Там лошади смирялись со своей участью, и к часто меняющемуся составу всадников-инвалидов они относились спокойно. И для них было все равно, где у меня руки и как сильно напрягаются мои ноги или корпус. Но с Саламом этот метод не дал бы результатов. Мой теперешний конь – личность; никакая выездковая лошадь не стала бы меня терпеть так, как терпит он. А значит мне и ему нужно было учиться понимать друг друга. В этом и помогла мне езда на голой лошади без железа.
В начале Салям часто останавливался, потому что любая хорошо выезженная лошадь знает: когда колени всадника сжаты – это остановка. А что делать, если колени человека сжаты постоянно и корпус напряжен? Как быть? Конь был в недоумении. Он пытался мне объяснить, что нельзя так делать. И я старалась делать правильно. Ответ на мое правильное действие следовал сразу же. Как только я хоть чуточку расслаблялась, Салям трогался с места. Но лишь до следующего посыла, до следующей остановки. К сожалению, не все было в моей власти, моя болезнь тоже оказывала на процесс езды большое влияние. Сначала тренер просто ходила рядом со мной с бичом и пыталась помочь. На третье-четвёртое занятие после того, как я пересела на голую лошадь, тренер попробовала взять коня на вожжи. Нужно было объяснить ему, что не надо обращать внимание на мое состояние, нужно просто идти и все. Вожжей Салам не испугался ничуть! Для него скорее это была игра. Конь вначале немного посопротивлялся, поупрямился… Как же без этого!!! Надо же напомнить о своём текинском характере! Когда тренер сзади пыталась его выслать на вожжи бичом, он возмущенно топал задними ногами, не понимая, кого ему слушаться: тренера или меня. Однако Салам быстро понял, что это прежде всего нужно мне и ему, и все возмущения разом утихли. И он начал безотказно работать. Сейчас Салам проявляет недовольство только тогда, когда мы его долго не берем на тренировки и он на нас с Ланой за это обижается. Или когда не хочет работать под бичом. Но не более того. Тогда же конь просто не понял сразу для чего это необходимо, и кого нужно слушаться при работе на вожжах.
Наша тренировка делилась тогда на несколько фаз. Вначале моя разминка: тренер ведет коня под уздцы или на корде, а я делаю упражнения – повороты корпуса, наклоны вперед и назад, сползания на бок и болтания ногами. Руки зафиксированы с хлыстиком за головой или перед собой. Потом она отпускает нас и идет готовить вожжи. Еду самостоятельно один, два, три круга и расслабляюсь по максимуму. Если конь останавливается, пытаюсь его выслать. Не всегда получается. Иногда приходится вмешиваться тренеру. Одного строго сказанного из угла «Салам!» хватало, чтоб тот сдвинулся с места. Для наказания коня было достаточно просто повысить голос, когда он делал что-то не так. Например, кусал тренера за жилетку, требуя лакомства, или прикусывал, играя, корду, повод во время занятий. Тренер, сжимая сильно ему нос, читала ему мораль строгим голосом. Это действовало.
Но вот вожжи постелены на земле, и мы с Салямом заходим в узенький коридор, чтобы пристегнуть их. Езда на вожжах была полезна и мне, и коню. Постановление головы и шеи на вольтах, сбор, активный шаг, остановки с него, диагонали на свободном шагу, - все это кропотливо отрабатывалось изо дня в день, из раза в раз. Я училась отделять работу рук и ног, управлять опущенными руками, придерживаясь за ремешок на седле, высылать шенкелями, не напрягая корпус и бедра настолько, насколько могу. А Салям учился не реагировать на мое напряжение, понимать мои команды, и шагать, шагать, шагать активно.
Последние 15 минут мы с конем шагали по манежу одни, пытаясь повторить то, что делали на вожжах, но без помощи тренера. После вожжей Салям вышагивал лучше, хотя всё-таки и не достаточно активно. Поначалу, в первые месяцы работы, он сильно отвлекался, играл с поводом, кордой, мотал головой, видимо, скучая. Но постепенно начал втягиваться в работу, как человек, и перестал баловаться. Когда мы с тренером видели, что конь психологически устал и думает не о работе со мной, Лана брала его на корду, и мы бегали два круга рысью. Причем тренер высылала его хлыстом или концом корды, а я срабатывала насколько могла сильно и быстро шенкелями. На этом мы тренировку заканчивали.
Само занятие от посадки до слезания с лошади длилось не более 30-40минут. Почему? Да, я могла бы заниматься больше, по часу-полтора. Но мы думали о коне. Работа со мной должна была оставаться интересной ему, быть в радость. Вначале я не понимала этого. Я не воспринимала такой подход и не могла еще долго этого принять, так как привыкла к другому подходу к лошади и моим тренировкам. Я никогда не принимала участие в воспитании коня, на котором выступала, будь то Султан или Габат. На Планерной все это делали мой тренер с коноводами, я же только приезжала 1-2 раза в неделю, чтобы потренироваться и выступить. У меня к коням было отношение… Может быть, я сейчас скажу глупость, но отношение было как к машинам, автоматам. Вот, они должны, потому что это нужно мне. И все! Мне было наплевать, что у коня, может, нога болит, или голова, или настроение не то и ему не хочется работать. То есть чисто потребительское. Салям кардинально поменял моё отношение к этому вопросу. Потихоньку я стала прислушиваться к моей лошади, понимать его знаки, думать, как было бы удобнее ему. Я научилась искать компромиссное решение, чтобы и коню было спокойнее, легче понимать мои действия, и мне было комфортнее на нем. Я проводила долгие часы возле его денника, наблюдая и общаясь с ним после занятий. И однажды поймала себя на том, что думаю, как сделать, чтобы коню было бы лучше подо мной. А ведь раньше меня интересовал только мой комфорт! Меня стали волновать мысли и заботы о лошади, на которой я езжу. Я советовалась с тренером и друзьями по конному сообществу, искала в книгах ответы на свои вопросы. Опираясь на изученные книги и статьи, путем анализа я разрабатывала своё видение, понимание моей лошади. Это подняло меня на иную ступень отношений с Саламом: конь – не механизм, не машина, а живое существо со своим видением мира и характером. И он может быть не только слугой, но и партнером, и даже близким другом, все прощающим и все осмысляющим. Он – живой, гордый, восточный чистокровный красавец, и требует к себе уважения!!! Отношения с ним должны быть равноправным партнерством, и я должна уметь договариваться с ним на равных, и, если потребуется, в чем-то уступать ему. Разговаривать с ним, лелеять и ласкать его одного. И тогда он будет уважать, любить меня. Наверное, странно это выглядело со стороны современных спортсменов-конников. Это походило больше на отношения Североамериканских индейцев и одичавших мустангов или отношения древних жителей Кавказского и Азиатского региона к своим коням. Тогда человек уважал коня, его свободу и приручал его, а не подчинял себе. Это были натуральные, природные отношения. Такой путь предстоял и мне, если я хотела добиться расположения моего гордого Аргамака.
В ноябре я села в седло снова, но от недоуздка не отказалась, т.к. поняла, что так лучше коню. Недоуздок мы просто надевали поверх оголовья. Мой ступенчатый повод пристегивали к нему, а вожжи - к трензелю. Вроде бы коню так было спокойнее: и я его не дергала резко, и тренер могла дать ему правильное постановление шеи и головы, например, на вольту. Ещё мы попробовали надеть подперсье, чтобы я могла зафиксировать руки у седла, но конь не потерпел какие-то ремешки на шее и закусывал их во время занятия, отвлекаясь от процесса. Поэтому руки я держала, да и держу, внизу сама, как могу. Ездила я без стремян: ноге свободнее, и больший диапазон движения для шенкеля. Конь уже понял, что если вольт - то надо голову слегка повернуть к центру круга, диагональ из угла в угол – нужно растянуться и прибавить, и все это он делал чётко, когда мы были одни в манеже. Заметив это, я иногда специально просила в конце тренировки тренера, чтобы та ушла из манежа совсем, оставив нас с конем один на один. И, действительно, так оказалось легче договариваться нам обоим. Видимо, присутствие тренера в манеже заставляло лошадь слушать одновременно и тренера, и всадника, а это на некоторых элементах стало уже лишним. Теперь Салам поворачивал ушки ко мне и слушал, что именно я велю ему делать. Эти 10-15 минут казались самыми долгими, интересными, полезными и продуктивными. Я начала хорошо чувствовать и понимать Салама, а он не отвлекался, честно работал и потихоньку доверился мне.
Но все же было внутреннее ощущение, что конь едет на мне, а не я на нем. Я никак не могла заставить его двигаться активно, хотя и понимала, он может, просто ленится. А у меня просто не хватало смелости… Неуверенность в себе, страх, воспоминания о горьком опыте прошлого падения с лошади еще долго сопровождали меня, сковывали мои же действия. Сейчас, когда прошло время, могу сказать точно: я просто-напросто не была готова к такому скачку вперед. Но решающий день, наконец, настал.
Этап 4. ДОВЕРИЕ ДРУГА.

Прошло полгода с тех пор, как я пересела на Саляма. Но у меня не получалось добиться от коня именно работы: активного, а не умирающего, шага, чуткости от шенкеля и в управлении. Не хватало решимости. Теоретически выдрать его, как сидорову козу, я могла. Но мне было жаль лошадь. Я понимала, что это может повлиять на дальнейшие наше отношения и доверие. К тому же я не знала, как отнесется к этому Салам: понесет, сломя голову, или встанет навсегда. Но после декабрьских соревнований, за две недели до Нового Года, вдруг происходит невероятное. Я, наконец, смогла разозлиться на себя, на коня, на свой страх и свою неуверенность. Накануне я имела нелицеприятный разговор с нашим тренером, в котором затронуто было мои честь и самолюбие. И я решила доказать Лане, что рано меня еще списывать на третьи роли, что есть еще порох в пороховницах, и я ничуть не хуже других ребят из нашей команды! По приезду на конюшню я попросила надеть мне шпоры, боковые, мягкие. А дальше было все, как обычно. За исключением конца! После работы на вожжах, взяв повод в правую, более здоровую руку, а хлыст в левую, и сама, как говориться, «закусив удила», я больно ударила Салама пару раз по левому плечу, одновременно с этим выслав его ногами. Конь удивился такому поведению своего всадника, но ничего плохого не сделал, лишь покосился: мол, «что тебе нужно???» Я повторила свои действия, но уже мягче. Тренер, видя это, не стала нас останавливать. Просто отошла в угол манежа и стала наблюдать, чем все закончится: конфликтом между лошадью и всадником, или мы договоримся. Хлыст даже не бил, а гладил коня по шее и плечу, когда сильнее, когда слабее. Левая нога работала на посыл, как могла, часто, а правая была на подхвате. Конь долго не мог понять, с чем связанны перемены в моем поведении, и чего я хочу от него. Наконец, до него дошло, и он… ЗАШАГАЛ!!! Красиво, широко и активно. Как только я это почувствовала, убрала хлыст с плеча лошади себе под колено, продолжая посылать ногой. Но когда он начинал лениться, хлыстик снова слегка ударял его по плечу. Салам понимал теперь, что мне от него нужно. И сделал рысь по стеночке, без корды, со мной. Вместо положенных 45 минут я занималась больше часа. Но после этой тренировки было такое удовлетворение, такое чувство победы над собой! Я смогла заставить лошадь работать так, как мне надо, и мне просто хотелось летать! Казалось, сейчас ко мне вернулась уверенность в себе, которой не было уже года 2, и куда-то пропал страх. Но наша тренер к этому отнеслась более сдержанно, настороженно и с опаской. Как-то поведёт себя конь, поняв, что требования к нему изменились? Согласиться работать или решит, что можно продолжать лениться, игнорируя всадника с ограниченными возможностями? Или просто встанет? Лишь когда я, после недельного перерыва, села на Саляма и повторила свои действия, а конь понял, заработал, зашагал активно, тогда ей стало ясно: мы с Салямчиком договорились сами, без всякого посредничества. Мы договорились, сработались с конем, он согласился с тем, что его так высылают, и начал работать по-настоящему.
Но новые возможности дали мне много иных наблюдений, а, значит, необходимо было менять режим, план тренировки. К примеру, я сообразила, что после рыси, которую мы делали обычно в конце занятий, конь становился очень чутким на шенкель и очень хорошо, активно двигался.
Рысь мы перенесли на начало, после моей разминки. И не два кружочка, а несколько славных, энергичных кругов; в правой руке - повод, в левой – хлыст возле плеча лошади. Мы с Саламом договорились: когда я даже несильно трогаю его хлыстом по плечу, он начинает шагать быстрее, а с третьего – четвертого уже идёт в рысь. Если он начинет упрямиться, не желая бегать в одну сторону, я его ставлю в противоположную сторону на стенку и продвигаю, добиваюсь от коня рыси. Никогда не отступаю! Салам же со своей стороны никогда не срывается в рысь сразу, ждет моего подтверждения хлыстиком. И только тогда, когда я чувствую, на движении пряча хлыст под колено, что конь и без него поднимается спокойно в рысь от левого шенкеля, мы начинаем работать. Почему так важно, что рысь делается без тренера и не на корде? Лошадь привыкает к моему особому воздействию, и начинает его чувствовать, ощущать, на него откликаться. Я сама учу Салама меня понимать и слушать мои ноги, руки. А если мы бегаем с тренером, тут уже нет моего влияния на коня, он отвлекается на человека, бегущего рядом с ним. И это гораздо менее эффективно. В принципе, Салама нужно двигать рысью несколько раз за урок, давая ему разрядится и отдохнуть, и я могу это делать, но Лана боится за меня, ибо это большая нагрузка на спину, и не разрешает. Осторожность тут не помешает, хотя теперь я чувствую свою лошадь лучше, чем кто-либо, и знаю, что ей нужно. Думаю со временем убедить Лану в необходимости частой рыси, для коня это нужно в первую очередь. А я… Я приспособлюсь как-нибудь.
Сейчас на работе Салам прощает мне всё, все ошибки, вольные и невольные. Даже если я задеваю концом хлыста по ушам. Но он по-прежнему не любит, когда я нечаянно заезжаю ему по крупу. Возмущается, слегка вскидывает задом, словно напоминая и говоря: «Не делай так, мне больно». Но понимает, что не намеренно я это сделала, и продолжает работать, не останавливаясь. Сейчас он вырос внутренне, приспособился ко мне, перестал закусывать повод с тех пор, как я начала слаженно, координированно на нем ездить, и быстро учится, осваивая новые элементы. Такое впечатление, что ему именно нравиться со мной сотрудничать и общаться. Конь по собственной инициативе начал откликаться на хлыстик справа, по плечу, а я ему ничего специально не объясняла и не учила его этому. Теперь уже мне нужно идти ему на встречу, преодолевать себя и свою болезнь, чтобы усовершенствовать езду. Уже учусь перекладывать хлыст из одной руки в другую, работать ногами, не поднимать рук, делать вольты с постановлением и уступку. Но нам обоим еще очень много придется сделать и много чему научится. Одно ясно: это - мой конь, мой Салам, и мы нашли друг друга. Ему никто не нужен, кроме меня, такой он однолюб. Со всеми, кто на него садиться без меня, он ведет себя иначе: козлит, высаживает. А подо мной – это лапка. И нетрудно догадаться, почему так происходит. Совсем недавно, в январе, я узнала, что с ним было до того, как конь попал к нам на конюшню, и для меня всё встало на свои места. Я поняла, почему Салямчик так себя ведет: в некоторых случаях - покладисто, в других - агрессивно. Мне всё стало ясно. Но это лишь добавило мою симпатию и любовь к бедному коню, познавшему на собственной шкуре бесчеловечность человека.
Есть мысли сейчас немного ограничить влияние моего тренера Ланы на Салама. Мне хотелось бы, чтобы мы с ним манеже находились одни и договаривались об элементах сами. А тренер наблюдала бы за нами и не вмешивалась, а лишь помогала бы советами. Мне кажется, что я сама со временем почувствую, как и что делать. Салам не обычный конь, он - конь одного хозяина, и надо учитывать эту особенность. Любопытно наблюдать, как сейчас тренер пытается на разминке в начале тренировки наладить дружественные отношения с Салямом, и как он реагирует на все, когда в ее руках есть бич, и когда его нет. Конь не хочет иметь дело с человеком с бичом, а без бича – пожалуйста! Это ещё раз показывает, что эту лошадь силой не возьмешь. Теоретически Лана должна просто отойти в сторону, предоставив право договариваться нам обоим. Но, увы, понимаю, это невозможно. Я - не совсем здоровый всадник, и если что случится… Хотя на Саламе со мной ничего не случиться, я уверена в этом! Мои слова подтверждает недавний случай на конюшне.
Доверие
Доверие
В конце января 2007 года мы с подругой Татьяной 6 дней жили на конюшне, рядом с Саламом. Ухаживали, брали его каждый день в работу. Салам понял, Таня – мой друг, а это значит, друг моего друга – и мой друг. И воспринимал ее абсолютно нормально. Он с ней спокойно чистился, разминался на корде и потом переходил ко мне. Я его работала без тренера, одна, и больше часа. Как ни странно, он был рад этому. Он хотел работать со мной каждый день, и был готов делать, и делать, и делать всё, о чём я его попрошу. Весь день я проводила с ним на конюшне и говорила, болтала как с человеком. Время, проведенное там, очень помогло мне вырасти. С ним я гуляла на морозе перед тренировкой. Забавно было видеть, как он пытался меня раздеть: тянул за рукав шубы, точно звал, чтобы я побегала, поиграла с ним, снимал мне шапку, и опять лизал, выражая так свои чувства к хозяйке. А после тренировки мы с Таней его приводили в порядок и я его кормила обедом, поставив ведро с овсом на колено и приоткрыв денник. Это такое необыкновенное чувство, когда ты кормишь своего коня, а он жадно чавкает, оглядываясь по сторонам, как бы не отняли. А ты ему что-то ласково говоришь, гладишь его по щекам, шее, ушкам, там, где конь никому не дает гладить. И потом, вечером, когда ты появляешься на конюшне, конь тебя уже ждет у двери, топает ногами и мотает головой, приветствуя тебя. Это так здорово! Да и в тебе вырабатывается чувство ответственности, любви и взаимопонимания между тобой и твоей лошадью.
Удивительно, но Салям ревнует и защищает меня от других коней. Как только другой конь покосится на меня – Салям прижимает уши, пытает того укусить, мол, «на моё не заглядывайся!» А у меня берет морковь ли, сахар ли, ловя мою руку, очень аккуратно, ни разу не прикусив палец. Вот тебе и строгий текинец! Именно в эти дни Салям начал мягко сам предлагать галоп по стенке. И, опять сам, почувствовав, что я сползаю, теряю равновесие, не дал мне упасть: с рыси перешел на шаг и встал, ожидая тренера, чтобы она помогла мне поправиться в седле. Я всей душой привязалась к умному коню, и готова терпеть всё и заниматься, заниматься, заниматься, упорно и много. И нынче, если я по какой-то причине пропускаю тренировки, переживаю страшно. Потому что отлично понимаю: коню не объяснишь, какие у меня проблемы, он будет ждать и может обидеться. Я же вижу, как он ведет себя с тренером, если мы его долго не берем, и понимаю, как это истолковать. Но подо мной он ничего такого не позволяет, ибо на друга не обижаются. Он тоже научился прощать меня.
Конь каким-то образом понял, что у меня, как и у него, была трудная жизнь, пожалел и впустил в свое большое сердце, оказавшееся очень добрым. Как – это загадка, которую может понять лишь природа… Теперь я понимаю, чего не хватало некоторым всадникам, ездившим на нём до меня. Им не хватало понимания лошади: они требовали с него, а надо было ПРОСИТЬ И УМЕТЬ, в тоже время, настоять на своём.
Мы вместе!
Некоторые из вас упрекнут меня, что я слишком очеловечиваю лошадь. Лошадь – это животное, и души человеческой не имеет. Но для меня за этот период времени стало очевидным обратное. Салям – как человек. Он все понимает: обиду, уважение, ласку и любовь, но он и добрее, преданнее, чище, чем многие люди, которых я встречала на своем пути. Он умеет ценить истинную дружбу. По-своему, по-лошадиному, но умеет. Иногда то, о чем мы мечтаем с детства, приходит к нам уже в зрелом возрасте, но мы не замечаем этого. Салям для меня, прежде всего, друг, который всё понимает. Я же понимаю его без слов. Это - вершина общения человека и «Думающего коня». Сейчас я часто задаю себе вопрос: почему Салам появился лишь сейчас, а не, скажем, года два-три назад? Всё просто! Ни я, ни мой тренер Лана не были готовы к этому. Мы могли бы всё испортить. Всё, задуманное Богом. Ибо в этом мире не бывает ничего случайно, тем более - такие встречи.
Скоро у нас соревнования. Мы с Саламом готовимся выступать. Тренер уже волнуется. Но мне почему-то кажется, что у нас всё получится. Необычный конь не подведет необычного всадника. Мне лишь надо довериться ему. Я сама распланировала тренировку пред стартом, как и что мне надо делать с конем. Это так ново. Но так приятно!
Предложи мне сейчас другую лошадь, я откажусь. Лучше и умнее, чем мой Салямчик, нет лошади на всём белом свете. И его дружбу, его доверие я терять не хочу. Для меня он больше, чем просто лошадь. Он - мой друг, предать которого я не могу, да и не хочу. Слишком много вложено в наше понятие ДРУЖБА!

Ксения Рябова
02.2007г.
© 2004 Клуб-изостудия "Живой Карандаш". Все права защищены. Использование работ художников клуба в любых целях без их разрешения запрещено.